Меня за доверчивость, а вас… за любовь к племяннице. Будет с нас и этого.
— А… а… я, Мить? — Это Лавровский спросил.
— А ты пошел вон отсюда, — сказал Хохлов. — Все.
— Как… все?
— А так. — И тут Хохлов первый раз за весь этот многотрудный разговор посмотрел на него. — У тебя дети. Уходи куда хочешь, ищи себе работу, делай что хочешь. Только я прошу тебя, Лавровский! Я тебя очень прошу!
Тут он резко встал, и Лавровский шарахнулся от него назад, к стене, испуганно тараща измученные глаза.
— Я очень прошу тебя, Лавровский!.
. Больше никогда не разговаривай со мной! Ты понял?! Со мной и с моими близкими! Ты умер, понял?! Нет тебя! И больше никогда не будет.
Хохлов тяжело дышал, и пот выступил на его лбу, и перед глазами плавали какие-то червячки и точки. Он закрыл лицо руками, Ирина смотрела с интересом, а Вальмира Александровна все плакала горючими неутешными слезами.
Финал греческой трагедии.
За окном медленно и бесшумно проплыла большая черная машина и остановилась перед крыльцом.
— Ну, вот и бойцы, — сам себе сказал Хохлов и потер лоб. Невыносимо ему было, и хотелось, чтобы трагедия скорее завершилась. — Разговор окончен, поехали за деньгами. Давай, давай поднимайся, красавица!
— У меня руки затекли, уродина!
— Ноги не затекли, идти можешь? Ну и отлично!
— Господи, — пробормотала Вальмира Александровна, еще утром бывшая орлицей, бесценным сокровищем, с которым шеф носился как с писаной торбой. — Господи, да как же это так вышло-то?..
— Судьба, ма тант,[1] — проговорил Хохлов.
— Судьба — индейка!
И, взяв за сумку племянницу и толкая ее перед собой, он вышел из своего кабинета прямиком к сотрудникам, которые так и стояли, выпучив глаза, посреди комнаты, и он голову мог дать на отсечение, что припадали к замочной скважине и к стенам, и в это время с улицы зашел огромный молодой мужик в куртке нараспашку, и кивком поздоровался со всеми, и…
* * *…и ничего у них не вышло.
Ничего. Свидание не состоялось.
То есть оно состоялось, конечно, но все с самого начала пошло не так, как хотелось.
Их обоих мучила неотвратимость и обязательность того, что они собираются друг с другом «переспать», и вот-вот сейчас «переспят», как только Хохлов остановит машину перед засыпанным снегом домиком.
Домик он купил несколько лет назад, опрятный, чистенький, с черепичной крышей и белыми оштукатуренными стенами, и объявил всем, что у него теперь своя «дача», и к нему можно приезжать.
