Географ глобус пропил

Мы выпрыгиваем под дождь и идём к головному вагону, усаживаемся на ступеньку тамбура. Мы молчим, курим.

– Вы, наверное, жалеете, что взяли меня… – бубнит сбоку Градусов. – Двоечник, в школе вам всегда подляны делал, тут чуть драку не устроил… А я вас только первые полгода ненавидел, а потом уже нет… Только остановиться не мог… Я и в поход-то напросился из-за вас, чтобы вам здесь помогать… Мне ведь компания-то эта совсем не нравится, чмошные все, особенно эта Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, но я ничего не сказал.

 – Не верите… – горько кивнул он.

Он колупнул ногтем краску на стене и вдруг достал из своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! – злобно говорит он мне. – Нажрусь щас назло вам!..

Он отвинчивает колпачок и пьёт из горлышка. Я не гляжу на него. Он снова пьет. Потом переводит дух и глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я тоже нажрусь.

Градусов подозрительно смотрит на меня, ухмыляется и протягивает фляжку. Я прикладываюсь и возвращаю её.

– Вы серьёзно? – с некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А я чувствую, что я страшно устал. Устал от долгого учебного года, от города и от похода тоже уже устал. Устал от Маши, от Градусова, от комарихинских алкашей, от себя. Устал от страха, от любви, от жизни. Устал от своих разочарований и от своих надежд, устал от своей непорядочности и от своей порядочности. А-а, катись всё к чёрту.

– Серьёзно, – говорю я. – Вместе нажрёмся. Идёт?

– …Вы встать-то можете?.. – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь на скамейке.

Господи, как я сюда попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего не помню, ничего не понимаю. Кошмар, что со мною! Я ещё пьяный, но уже маюсь с похмелья. Сердце зашкаливает, душа в тело вставлена сикось-накось, раскалённый крест жжёт мозги. Мимо меня по проходу вагона Бармин и Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь в рюкзак и, шатаясь, бреду в тамбур. Стук колёс замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, как парашютисты, прыгают в блещущую тьму. Из неё ко мне, как цветы, тянутся руки.

Я валюсь на них, как телефонная трубка на рычаг. Сзади Борман и Чебыкин спускают останки Градусова и выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает и течёт прочь.

Узкая тропа заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная тёмная станция, затонувшая в дожде и тьме, как Атлантида. Табуном мы бредём через рельсы к вокзальчику. Вокзал – это заколоченная и запертая хибара. Борман плюёт на замок и сбрасывает рюкзак в грязь.