Географ глобус пропил

Все поступают по его примеру, потом натягивают на головы капюшоны и садятся на завалинку под облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, чтобы дождь освежил башку. – Так пойдёмте лучше к реке. До неё от станции…

– От какой станции? – мрачно спрашивает Бармин.

– От Гранита, – тупо отвечаю я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман и носком сапога переворачивает в луже ржавую, свалившуюся сверху табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья после Гранита, – печально поясняет Овечкин.

Трясущимися руками я достаю сигарету.

– Что, я сильно напился?.. – робко спрашиваю я.

– Ваще жара! – говорит Чебыкин и начинает хихикать. – К нам пришли и спросили: не наши ли там туристы? Мы говорим: наверное, это наш руководитель. Вы с Градусом сидели в первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез под скамейку. Когда волокли тебя, ты ноги поджимал, цеплялся за всё, ржал. Потом бухнулся Машке на лавку, обнял её, сказал, что она всё равно будет твоей женой, и уснул.

Мне хочется залезть в какой-нибудь сосуд и похоронить себя в морской пучине, как старик Хоттабыч.

– Короче, мы тебя за пьянку свергли из начальников, – неохотно информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники не нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так что ты нам больше не командир, и звать мы тебя будем просто Географ. А все вопросы станем решать сами.

– О-ох… – стону я и, нахлобучивая кепку, ухожу во тьму.

К чёрту всё.

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое небо дымно пучится над головой. Тускло горит вдали одинокий фиолетовый семафор. Неприглядная, без единой искры деревня Семичеловечья по слякоти соскальзывает вниз с косогора чёрными, раздёрганными копнами домов. Холодным ветром тянет с северного горизонта, как сквозняком из щели под дверью.

Издалека вижу отцов, съёжившихся на фоне некогда белёной стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались в дождевики и штормовки, а вода всё равно течёт по головам, по плечам, по коленям. Дождь метёт по перрону, бренчит на брошенной табличке с названием станции. Бедные отцы! Представляю, каково им: зябко, сыро, голодно, спать охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, будущее во тьме, никто не поможет, и командир – гад.

…Раннее утро.