Географ глобус пропил

– Ладно-ладно, Демон, я запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроём – я, Чебыкин и Овечкин – мы идём вглубь леса, вброд по протокам. Некрутой склон старого отрога весь освещён закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемешку с чёрными елями стоят еще прозрачные по весне берёзы с голубоватыми кронами и розовыми стволами. От этого склон издалека кажется пёстрым, как домотканый половичок. Над ним из синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, захваченный новой идеей, с ножом наперевес убегает вперёд.

Он, как колокольчики коровам, подвязывает берёзам свои кружки и банки, лижет свежие надрезы, чмокает и ахает. Я делаю неглубокую зарубку и на шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая древесина с неяркими жемчужными дугами годовых колец сразу набухает прозрачными каплями. Я чувствую запах берёзового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин молча и отрешённо стоит невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, что хочу тебе сказать… Маша – это не Люся Митрофанова. Ей не нужны подвиги.

А мне не нужна тюрьма. А тебе не нужен уютный гробик.

Овечкин не отвечает, глядя в сторону. Я закуриваю.

– Да я понимаю, Виктор Сергеевич, – наконец говорит Овечкин.

Чебыкин на склоне мелькает между стволов. Он всё бегает от кружки к кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – берёзовому соку.

Мы возвращаемся в глубоких сумерках. Мы шагаем по озёрам через блещущие, прозрачные и яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые мы бережно несём на весу, – светящаяся вода.

Над просекой, как зелёная карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит брёвнышки, чтобы можно было сесть вокруг костра. Градусов варит ядрёную гречневую кашу с тушёнкой. Маша и Люська держат над костром вёсла, на металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Вёсла похожи на опахала, а костёр – на высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы сейчас было эротично… – над кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

– Дэцыл, – соглашается Борман.

Мы выпиваем водки. Хмель легко пробирается в голову и словно окутывает тело тонкой горячей тканью.

Острее ощущается холод, но от него никто уже не мёрзнет. Все ухайдакались за день, все усталые, все молчат. Но молчание у огня объединяет нас прочнее, чем все развесёлые базары. Я знаю, что обозначает это молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, затерянность в тайге. Оно обозначает наше общее одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора на Поныше.