Географ глобус пропил

Дай бог мне никого не иметь залогом своего счастья. И ещё дай бог мне любить людей и быть любимым ими. Иного примирения на земле я не вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра и тоже иду в палатку. Там темно, но я вижу, что во сне, выпростав руку из спальника, Овечкин обнимает Машу.

Я просыпаюсь от пронзительной стужи, которая лижет мне пятки. В палатке – ровный молочный свет. Шатёр провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя в неё ногами.

Дрожа, я вылезаю наружу. На улице густой снегопад. Поныш за ночь поднялся, и наш лагерь оказался на острове.

Один край палатки стоит прямо в чёрном потоке. В низких мутных тучах призрачно темнеют еловые вершины. Всё вокруг в белом дыму. Ельник весь засыпан. Он стоит седой, словно за ночь прошла тысяча лет. Палатка наша – эскимосское иглу, в основании которого грубо зияет чёрная дыра выхода. Наши вещи чисто замело снегом, и они похожи на кочки. Половина лагеря под водой. Костёр затоплен. В квадрате из брёвен из воды торчат рогатины, плавают, как в купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, в ружьё-о!.. – ору я. – Тонем!

Отцы один за другим вылезают из палатки и охают.

– Ваще жара-а!.. – стонет Чебыкин.

– Ноги-то не промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я в сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то в сапогах?

– Да неохота снимать было… Тебе не понять.

Последним из чёрной дыры лезет Тютин. Тут со всего ската палатки трогается снег и обваливает его с головы до ног.

Тесной кучей мы стоим под снегопадом и озираем последствия катастрофы.

Я курю. У остальных и так от дыхания поднимается пар. Но стоять на холоде хуже, чем заниматься делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Один только Чебыкин радостно изумляется всему и хохочет – то над тем, что недопитый чай в кружках превратился в янтарный лёд, то над тем, что ложки пристыли к тарелкам, то над тем, что Градусов задумчиво сгибает и разгибает, как книгу, свои трусы, провисевшие на костровой перекладине всю ночь.

Демон и Люська сегодня дежурные. Грустя, Демон пробует развести костёр. На мокрой газете у него покоятся два прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, подходя сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Иди дров нарви, – тихо приказывает Борман. – А то убью.

Борман сам присаживается и разводит костёр. Теперь Демон стоит у него за спиной и ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я уже в лесу, – лучезарно улыбаясь, быстро говорит Демон.