Географ глобус пропил

 – Дальше не пойдём, дальше тропа ещё опаснее. Поскользнёмся и оба улетим. Спускайся, Маш. Пойдём в Межень по дороге.

Мы спускаемся обратно на залитый дождём луг. Голова моя кружится, ноги подгибаются. Маша оглядывается на меня, и вдруг лицо её искажается. Она словно ломается по суставам и опускается на корточки. Сначала она молчит, потом начинает плакать и наконец рыдать.

– Ну что ещё, что? – измученно допытываюсь я, опускаясь рядом.

– Я не могу, Виктор Сергеевич! Не могу! – Маша трясёт головой.

Я вижу, как на её спину падают бурые капли дождя.

Солёный дождь течёт по моим губам. Я провожу ладонью по лицу. Ладонь алая, как кровь. Точнее, это и есть кровь. Я разбил нос. Вся грудь штормовки в крови. Я зажимаю нос пальцами.

– Ну что ты, Маш… – успокаиваю я и тяну Машу вверх. – Ну подумаешь, нос расквасил… Пойдём. Иначе тут и околеем…

Дождь будто шьёт очередями из пулемёта. Мы уходим по просёлку в тайгу, прочь от Ледяной, в обход неприступного Хромого камня.

Просёлок извивается, и скоро я теряю представление, в какой стороне осталась Ледяная.

Мы медленно ползём вверх-вниз по волнам отрогов. Ёлки, сосны, ёлки, сосны, ёлки, сосны – больше ничего. Маша пошатывается. Я веду её за руку. Сапоги вязнут в грязи. Стужа. Дождь. Я гляжу на свои электронные часы. 96 часов 81 минута. А вышли мы в 14:15. Давненько идём… Маша тихо садится в грязь.

– Я больше не могу… – говорит она.

Я даю ей передышку, поднимаю и тащу дальше.

Мы идём, идём, идём, идём, идём, идём, идём. Всё то же самое: повороты, бугры, лощины, елки, сосны, дождь, стужа, грязь.

Хоть бы какая машина навстречу – дорога ведь… Хоть бы человек, хоть бы душа… Где же эта чёртова треклятая деревня?

– Где же деревня? – плачет Маша.

Развилка. Мне кажется, надо налево. Идём налево. Поворот. Поворот. Поворот. Поворот. Поворот. Поворот. Ничего нет.

Маша опять ложится в грязь на обочине.

– Не трогайте меня!.. – хрипит она. – Я не мо-гу, не мо-гу!..

Я стою над Машей. В придорожной канаве навстречу нам бежит ручей. Он впадает в Ледяную.

Значит, Ледяная сзади. Значит, после развилки мы только удалялись от Межени. Я снова тяну Машу.

– Вставай, Машенька, вставай, родная, вставай, любимая… Нельзя лежать, замёрзнешь… Надо идти, вставай, пожалуйста…

Это говорю не я. Это говорит кто-то, оставшийся перед упавшим бревном. Мне уже не жалко Машу. Мне не жалко и себя. Лучше бы Маша утонула в той речке. Лучше бы я разбился на Хромом камне. Я пугающе равнодушен ко всему. До такого нервного истощения я докатился.