Географ глобус пропил

Я греюсь теплом, которое от печки проходит сквозь Машу, и это тепло возвращаю ей обратно, как Луна возвращает Земле солнечный свет. Гладкий язык вселенной, просовываясь в выбитое окно, лижет меня по спине. Я пью брагу, курю, но не отпускаю Машу. Я боюсь за неё. Я чувствую себя реанимацией, искусственным дыханием, её запасным сердцем.

– Вы сами согрейтесь… – говорит Маша. – Я уже не умру…

«Оживает», – думаю я.

Я отогреваюсь и сажусь на скамейку.

– Иди на колени, – приказываю я.

Маша устало усаживается ко мне на колени боком, пьёт брагу и опускает голову мне на плечо.

Я тоже пью брагу и курю, выдыхая в сторону. Я тоже устал. Просто скотски устал. За окном совсем темно. По крыше пекарни ходит дождь. Пекарня загадочно освещена рубиновыми червями, ползающими в чёрной пещере печки. Кажется, Маша дремлет. Мои руки, сцепленные на изгибе её талии, ощущают тихое, спокойное, ровное движение рёбер. Я тоже закрываю глаза. Полусон громоотводом разряжает напряжение воли, словно распускает натянутые вожжи.

Я просыпаюсь от того, что Машина ладошка невесомо едет по моей скуле, по груди, по животу.

– Не надо, Маша, – говорю я.

– Дайте мне баночку, – помолчав, отвечает она.

Маша делает несколько глотков, переводит дух и снова пьёт. Я отнимаю банку и убираю под скамью. От Машиных губ пьяняще, вольно, счастливо и по-весеннему пахнет брагой.

– Виктор Сергеевич, я люблю вас… – шепчет мне в лицо Маша.

Её руки лёгкие, как листопад, – не поймаешь ладонь.

– Ты ещё девочка, Маша… – как дурак, говорю я.

– Ну и что… Я люблю вас… Я люблю вас… – повторяет она.

Она сползает с моих коленей, ложится спиной на скамью и тянет меня к себе. Я подчиняюсь и ложусь рядом, подсунув руку ей под голову. Я хочу Машу. И Маша хочет меня.

Я хочу Машу. И мне ничего не мешает взять её. И я представляю всё, что может быть: все молнии, танец и медовый ливень. Но одновременно я помню, как Маша плыла в ледяной воде злой речонки, как плакала, стоя на четвереньках посреди залитого дождём луга, как садилась в грязь на обочине таёжного просёлка.

И во мне нет страсти. Страсть отгорела там, в затопленном ночном лесу. Осталось только желание. Оно нежное, тихое, неподвижное, как берёзовая ветка в безветренную погоду. Я не возьму Машу не потому, что мое чувство к ней – это умиление взрослого ребёнком, или робость мужчины с девочкой, или трепет грешника перед ангелом. Нет. Я не возьму Машу по какой-то другой причине, которая мне и самому непонятна. Я просто знаю, что так надо. Я хочу Машу.