– Даже Филиппа? – спросила я.
– Да, – призналась Огарева.
– Почему вы решили порвать отношения с Флорой и ее родителями – понятно. Но Фил!
Надежда Васильевна отвернулась к стене.
– Он вас обидел?
Она покачала головой.
– Тогда почему? – не отставала я.
Огарева глубоко вздохнула и спросила:
– Он точно мертв?
– Стопроцентно, – заверила я. – Вы боитесь его?
– И да, и нет, – призналась Надежда, – я понимаю, что он болен, и не я его объект, но в случае с таким, как Зеленов, трудно делать прогнозы. Да, я не та, кого он захочет превратить.
Но в тот день, когда… он… Флору… Я-то находилась с Филом. Как-то у него могло закрепиться в памяти мое присутствие, вылезти в момент стресса. Я с тех пор всегда беру отпуск с двадцать пятого мая и уезжаю куда подальше. На всякий случай. Береженого Бог бережет. Я бы так не боялась, первые пять лет вообще о нем не думала, а потом… фото нашла в почтовом ящике. Понимаете?
– Вообще ничего не поняла, – призналась я.
Надежда вдохнула, задержала дыхание, потом медленно выдохнула.
– Буду говорить совсем откровенно. Майя Алексеевна была плохой матерью, не знаю, зачем она детей родила. У меня создалось впечатление, что и Фил и Флора существовали, чтобы Майя могла жаловаться на загубленное из-за родов здоровье. Дети Зеленовых выросли с ущербной психикой. Уж не знаю, генетика или обстановка в семье так сработала. Флора с вывертом, но он был очевиден. С Филиппом дела обстояли сложнее. Он казался прекрасным человеком, спокойным, умным, воспитанным.
И это на самом деле было так. Не один день прошел, прежде чем я поняла: у парня в душе черное болото гнева. Страшного. Такое всепоглощающее зло. У него было свое понимание добра. Филипп мог тихо сказать мастеру, который пришел чинить крышу в доме:
– У вас какая-то смертельная болезнь, немедленно идите к врачу, хотя навряд ли он поможет. Вам жить пару месяцев осталось.
– Часто он такое проделывал? – уточнила я.
– При мне два раза, – сказала Надежда. – Я возмутилась, сделала ему замечание.
Фил ответил:
– К врачу ему надо, пусть хоть немного полечат, не так больно умирать будет.
Мы с ним тогда поругались, я кричала, что он не врач и нельзя диагноз вот так, по внешности, ставить. Он пояснил, что видит в глазах человека печать смерти. Ну, не стану вам весь разговор передавать, важно, что случилось в конце. Филипп посерел, вскочил, как хлопнет кулаком по столу:
– Заткнись, дура! Я умнее многих, а уж тебя – тем более.
И убежал.
