Мне удалось сделать длинный, глубокий выпад, совершенно не профессиональный и абсолютно отчаянный — и он достиг цели. Точнее, почти достиг. В последний момент послушник успел повернуть корпус, и вместо того, чтобы проткнуть его клинком насквозь, я лишь слегка зацепил кромкой бок «капюшона». Взвыл от боли, тот отмахнулся мечом, едва не лишив меня руки и схватился за бок, из разреза на котором, вместе с кровью, выплеснулись клубы дыма. Рот послушника исказился в жуткой гримасе, и, отняв руку от раны, он резко выбросил ее вперед.
Мощный удар сбил меня с ног и швырнул на скалу за спиной. Я не успел сгруппироваться, со всего маха приложился затылком о камень… И поплыл. Сознание ускользало, я чувствовал, что еще секунда — и провалюсь в темную пелену беспамятства. И именно в этот момент я снова услышал смех. На этот раз — радостный, торжествующий.
«Ну, наконец-то!», — отдалось эхом в мозгу, а в следующий миг я легким движением вскочил на ноги. Вот только… Вот только я готов был поклясться, что это сделал не я!
Вспыхнувший, словно голубая молния, Клинок, взметнулся навстречу мечу послушника, парируя его удар, затем левая рука пошла вперед и вверх, и одержимый, будто получив воздушный апперкот, взвился в воздух.
Тело прыгнуло вперед, рывком преодолело десяток метров, и обрушило на едва успевшего сгруппироваться врага настоящий шквал резких, сильных ударов. Это походило на прекрасно отрепетированный, захватывающе красивый в своей смертоносности танец — вот только вел в нем явно не я.
Я продолжал видеть происходящее своими глазами — но тело подчинялось не мне. Сейчас я был лишь сторонним наблюдателем, который по собственной воле не мог ни моргнуть, ни выдохнуть. Отточенные приемы, плавные движения, полное отсутствие сомнений… То, чем я в теле Дэймона похвастаться, увы, не мог. С каждым ударом, с каждым выпадом становилось понятно, что послушник проигрывает, теперь уже он отступал, лихорадочно пытаясь обороняться. И получалось это у него значительно хуже, чем у меня совсем недавно.
Черный балахон был прорезан уже в нескольких местах, из них сочилась кровь вперемешку с черной дымкой, капюшон слетел, открыв лишенную волос, покрытую уродливыми шишками, голову, а в глазах послушника плескался страх. Он выдохся, потерял инициативу, но самое главное — он боялся. Он боялся мальчишку, что с застывшей на лице презрительной улыбкой, теснил его, с каждым ударом все яснее давая понять, кто выйдет победителем из этой схватки.
