Гиперборей

На вечевой башне неумолчно бил большой колокол — отчаянно, как на пожаре.

Внезапно Олег увидел через распахнутые ворота одного терема троих всадников — один из них был миниатюрный, с распущенными по плечам темными косами. Всадник чуть повернул голову, и Олег узнал Гульчу. Он сразу пригнулся, успев заметить, что Гульчу внимательно выслушивали оба всадника: костлявые, с хищными худыми лицами, хмурые, одетые словно для короткой, но злой сечи.

Олег быстро проскользнул мимо ворот, прячась за спинами соратников, а на перекрестке снова ввязался в драку.

Выборные от малых веч на площадь пробиться не сумели — драка, давка, над головами взлетают колья, дубинки, жерди. С трудом пробивался к вечевой башне и высокий русич на прекрасном породистом коне — в доспехах, лицо в шрамах, на поясе висел огромный меч, но могучий воин за рукоять не хватался: вокруг свои, новгородцы, не варяги.

Олег кивнул Буслаеву, надо-де помочь, в четыре кулака пробились к русичу, того мотало в грозной толпе, грозило выкинуть из седла. Жадные руки хватали за сапоги, троих гридней русича стянули с коней на землю, молча и остервенело топтали, сладострастно хакая.

Вдвоем с Буслаевым сумели отгородить от натиска лютой толпы, пропихнули к помосту. Русич смахнул кровь, заливающую глаз, сказал хрипло:

— Благодарствую!.. С меня еще гривна.

— Что? — не понял Олег. Засмеялся, узнав русича Тараса. — Неплохо, а?

Русич в ответ весело рассмеялся. К помосту пробрались еще трое выборных, стали у вечевых ступеней, с которых должно прозвучать решение новгородцев.

Отборные молодцы, нанятые служить лишь порядку и никому больше, работали дубинками, расчищая вечевую площадь, теснили озверелый народ, не разбирая, кто из них смерд, кто боярин. Крепкий ратник чуть не огрел Олега, тот перехватил дубинку, крикнул бешено:

— Дурень, совсем очумел?

На площадь, усыпанную воротниками, пуговицами, расцвеченную пятнами крови, сквозь толпу протискивались растрепанные выборные — от каждого торгового союза, цеха, земледельцев, волхвов. Толпа орала, улюлюкала, плевала вслед, бросала камни и палки, других же поощряли воплями.

Внезапно колокол умолк. Крики начали утихать тоже, над площадью, словно огромная птица взмахнула крыльями, пронесся ветерок. На вечевую ступень медленно поднялся Гостомысл. Был он бледен, под глазами повисли темные круги, а двигался тяжело, словно нес на плечах гору.

— Соратники Великого Новгорода! — сказал он негромко, затем голос его окреп, разнесся над толпой. — Люди вольные, люди непокоренные!..