Глубокое течение

И, в сущности, она спала — с открытыми глазами, и очнулась только тогда, когда кто-то остановился возле нее. Татьяна встрепенулась и подняла голову. Перед ней стояла двоюродная сестра Люба, дочь тетки Христины. Любе шел семнадцатый год, но выглядела она старше: она была выше Татьяны, да, пожалуй, и сильнее ее.

Люба стояла без платка, в одной кофточке, расстегнутой на груди. Татьяна заметила это и ласково спросила:

— Ты что ж так выскочила? Горячая какая! Этак и простудиться недолго. Садись хоть под одеяло. Вот сюда.

Люба села рядом. Татьяна укрыла ее одеялом и притянула к себе.

— Ты что молчишь, Любка?

— Маму убили, — тихо сказала она чужим, охрипшим голосом.

Татьяна не сразу поняла значение этих слов и некстати спросила:

— Кто… Фашисты, — и, секунду помолчав, Люба добавила: — Из автомата… в грудь.

Холодные мурашки пробежали по спине Татьяны.

Она взглянула в лицо сестры, освещенное пламенем догорающей избы. Ни одна черточка не дрогнула в нем, оно было бледным и словно окаменевшим. Только какие-то новые, незнакомые складки легли у губ, и от этого лицо стало значительно старше.

Люба не плакала. Татьяна поняла, что она не плакала и раньше. Горе в несколько минут состарило эту шестнадцатилетнюю девушку.

Некоторое время они сидели молча, потом Люба задумчиво, будто самой себе, сказала:

— Я к партизанам пойду.

— Когда? Сейчас? — удивилась Татьяна.

— Нет, сейчас я не знаю, где они. Как только Женька придет еще раз.

— А вы в нашу хату перейдете. Вам же негде теперь жить, — предложила ей Люба.

Подошел Карп — ему уже сказали про смерть Христины. Видимо, он искал Любу, чтобы утешить ее, но, увидев сухие глаза и окаменевшее лицо, растерялся и не нашелся, что сказать. Он остановился напротив девушек, и его тень упала на Любино лицо. Она подняла голову и посмотрела на дядю, словно не узнавая его. А потом чуть слышно прошептала:

— Я знаю, Любочка, знаю, — участливо ответил Карп и погладил влажные от холодной росы косы племянницы.

Ею ласковый голос и прикосновение руки вывели девушку из оцепенения. Люба почувствовала, что она не одинока, что у нее есть свои, родные люди, которым тоже тяжело и больно. И она в первый раз после смерти матери заплакала, заплакала горько, но теми спасительными слезами, после которых становится легче и к человеку возвращается ощущение жизни. Татьяна попробовала утешить Любу, но отец покачал головой: «Не надо».