Глубокое течение

«Вы хотели, гады, напугать народ? Так вот вам! Сегодня она, а завтра я пойду… Все пойдем, потому что так жить нельзя».

Карп Маевский больше всех хлопотал на похоронах, устал и физически и душевно, да в довершение ко всему еще и простудился. Он чувствовал себя совсем больным. Неожиданное исчезновение Любы (она никому ничего не сказала) и связанный с этим уход жены вконец расстроили его.

— Куда ты пойдешь, Поля? — ласково уговаривал он жену. — Может быть, она и вернется еще… Да что тебе до нее? Она — сама себе хозяйка.

У нее мать убили…

Пелагея и слушать не хотела его.

— Останься. Вместе будем ждать. От смерти не спрячешься.

Пелагея повернулась, подбоченилась.

— Иди поищи дурней таких, как ты сам… Ждать… Я помирать не хочу из-за твоей шальной племянницы.

Татьяне было обидно за отца, унижавшегося перед глупой бабой. Долго она молча выносила ее ругань, придирки, но этого вынести не могла.

— Что вы ее уговариваете, тата? Что у нее с нами общего? Ей давно не место в этом доме. — Татьяна повернулась к Пелагее: — Вон! Без тебя проживем!

Пелагея, привыкшая к молчаливой покорности падчерицы, вздрогнула от неожиданности и, побледнев, несколько минут молча смотрела на нее.

— Не надо, Таня, — попросил Карп. — Что это вы сцепились?

— Не мешайте, тата! Довольно уже терпеть…

— Ах, так! — только и смогла прошипеть задыхающаяся от ярости Пелагея. Она долго собирала свои вещи, не произнося больше ни слова.

Карп тоже молчал и, стоя у окна, нервно теребил край занавески.

Только уходя, Пелагея бросила угрожающе:

— Ты вспомнишь еще меня, сопливая учительша!

Карп сделал движение, чтобы пойти за ней, но Татьяна решительно остановила его:

Отец послушно сел, удрученно качая головой.

— Эх, Таня, Таня! Зачем все это? Горячая ты! Пелагея может от злости чего хочешь наговорить. Не подумала ты об этом. А теперь придется идти и мириться…

Татьяна почувствовала правду его слов, но ничего не ответила. А под вечер вернулась Люба. Она вошла как ни в чем не бывало и сказала, что ходила со своими школьными подругами в Залесье.

Но по ее возбужденному виду, по ее глазам, в которых светилась радость и еще какие-то незнакомые огоньки, Татьяна поняла, что в жизни сестры случилось что-то важное, большое, такое, в чем она едва ли признается Даже ей. Поэтому она и не стала расспрашивать Любу: придет время, сама расскажет, и только сказала:

— А Пелагея думала, ты к партизанам ушла, перепугалась до смерти и убежала.