Головные боли продолжали мучить меня, принося беспорядочные отрывистые сны, порой размывавшие грань между сном и явью. Я часто бредил и Мари в таких случаях давала мне горькую настойку, которую ей в свою очередь каждый вечер выдавала леди Габриэла, сопровождая все это своими четкими указаниями. Вообще-то леди хотела ехать в повозке со мной и лично наблюдать за моим состоянием, но лорд воспротивился и ни в какую не соглашался находиться в одной повозке с Мари. Поэтому леди Габриэле ничего больше не оставалось, как согласиться.
Но при этом она каждый вечер лично осматривала меня, расспрашивая о всех, даже незначительных, аспектах моего самочувствия. По ее мнению, виной всему была моя плохая переносимость длительной дороги, а также то, что, впрочем, было итак ясно, полученные мной в бою увечья.
На ночь мы останавливались в основном прямо на тракте. Постоялых дворов практически не попадалось, а те что и встречались нам по пути либо опустели, либо не имели возможности нас накормить. Было даже довольно странно, что попавшийся нам первым постоялый двор сумел прокормить такое количество людей.
Наша нестройная колонна двигалась, надо сказать, довольно бодро и к нашему немалому везению дождь нас побеспокоил всего однажды. К тому же он прошел довольно быстро, не успев размесить тракт.
На десятый день нашего пути мы достигли перекрестка. Ответвляющаяся влево от основного тракта дорога была отмечена указателем как дорога на Блэйн, откуда можно было попасть в Корвид. Надо заметить, что она была в еще более плачевном состояние чем основной тракт.
Но от этого она никак не теряла своей привлекательности в плане более безопасного обходного пути. К тому же в Корвиде находился необходимый мне распределительный пункт, в котором, как я надеялся, мне дадут ответы на интересующие меня вопросы. Конечно я бы с радостью покинул колонну прямо сейчас и отправился в Блэйн, но за то время, что я общался с лордом, я прекрасно понимал, что он не допустит ослабления своего эскорта. По крайней мере до того времени пока мы не минуем Ливневый лес.
И когда мы проехали перекресток, даже не остановившись, я нисколько ни удивился. Воин, который практически все время ехал рядом с нашей повозкой мрачно обернулся на удаляющийся от нас менее опасный путь, что-то пробурчав себе под нос. Недовольство и мрачное настроение, казалось, распространилось по всей колонне. На телеге заплакал ребенок, за ним еще один, а потом начали реветь все дети. Я слышал утешающие голоса женщин, пытающихся их успокоить.
