Правда, это не делало его меньшим негодяем и подонком, чем остальных. Я же никак не мог взять в толк как мальчишка, назвавший себя Алвером, сумел собрать вместе весь этот сброд, организовать его и заставить подчиняться своим приказам. Меня никак не покидало чувство того, что кто-то нас сильно разыграл и юноша, подставное лицо, а настоящий Алвер сейчас сидел, пил вино, и смеялся над нами. Также, меня очень волновала судьба леди Габриэлы и барона Фольк. Да что там говорить, в эти дни я даже был бы рад увидеть лорда Сатурлэй.
Но нам с Мари приходилось оставаться в неведение. Алвер больше к себе нас не приглашал, да и в нашу хижину, служащую нам темницей, не заходил ни разу. На второй день нашего пребывания в лагере разбойников, нам принесли грубо составленное письмо, под которым нас заставили расписаться. Нам ничего не оставалось делать как согласиться. Единственное, что мы могли, это тянуть время. Поэтому я поставил рядом с росписью Мари свою выдуманную подпись, которая, по моему мнению, более всего подходила бы Фольк.
Конечно, мы прекрасно понимали какой будет ответ. Но то, что нам принесли это письмо, говорило о том, что Кравита Фольк в лагере нет. А если и есть, то он выдает себя за другого. Но, что скорее всего, и то что меня сильно пугало, барон был уже мертв. Это было более рациональным объяснением того, что Алвер поверил в то, что я и Мари чета Фольк. Поэтому все что нам оставалось, это ждать и надеется на то, что к тому времени как Алвер получит отказ, если вообще ему соизволят ответить, и узнает о том, что мы не те, за кого себя выдаем, что-нибудь произойдет и наш плен окончиться.
Впрочем, я прекрасно понимал, что чудо вряд ли случиться и готовился к худшему. Мари погрузилась в меланхолию и целыми днями проводила сидя на своем тюфяке или лежала, молча уставившись в потолок. Иногда мы разговаривали, но инициатором всех этих бесед был я и заканчивались они обычно вопросами девушки о том, что с нами будет и что же нам делать.
Конечно я не мог дать внятного ответа на все эти вопросы, так-как и сам понятия не имел, что с нами будет и лишь успокаивал ее бессмысленными заверениями о благополучном исходе. Что явно никак ее не успокаивало, а лишь еще сильнее вводило в безмолвное молчание. Из хижины нас практически не выпускали, за исключением тех редких моментов, когда нам нужно было справить нужду.
