- Да плевать, и без того припозднились! – отмахнулся Басман-отец, стегнув своего коня.
…
Ночной покой собора нарушил звук тяжёлой двери. На порог явился князь Бельский.
Песнопения тянулись с хоров, вознося молитвы к высоким куполам, откуда глядел Господь на чад своих.
Князь же Бельский пришёл обращаться не к Богу, но к слуге его, митрополиту.
Старец подливал масло в лампады. Огонёк дрогнул, и Филипп обратился взором к вошедшему.
Бельский едва хотел молвить всё, что было на сердце его, да замер. Печать скорби и терзаний оставило свой тяжкий след на челе старца.
Князь сглотнул, смиренно опустив лицо.
- Верно, ведомо вам, отче, о том, с чем явился я, - произнёс Иван, и рука его невольно сжалась в кулак от злости.
Не мог княже не преисполниться гневом, как пред глазами вновь стояла та картина, коию узрел он у Колычёвых.
Филипп замер, глядя, как слабый огонёк лампады дрожит пред святым образом.
- Я пришёл за исповедью, - коротко молвил князь.
Митрополит повёл головой на речь Бельского.
- Много на моей душе греха, и ещё больше мне придётся взять на душу, - с тяжёлым сердцем признался Иван.
- Не уподобляйся им, - молвил Филипп, опуская руку на плечо князя."
"- Я не уподоблюсь, клянусь, отче, - молвил Иван, сложив руки, испрашивая благословения митрополита.
…
Служба не могла идти своим чередом. Певчие на хорах сбивались несколько раз, и напев их казался плоским.
Несколько коротких взглядов царских опричников поднимались на хоры, поглядывая, отчего же у них ни черта не ладится. Видать, виною были мрачные фигуры, явившиеся нынче на службу.
Прихожане боязливо обступали их, боясь и взор поднять на царских опричников, и боле всего страшились высокой фигуры с посохом, доброго государя, царя-батюшку.
За сим и проходила вся служба. Казалось, в самом воздухе стояла трепетная дрожь.
Служба подходила концу, когда митрополит обратился крестным знамением ко своей пастве.
Отчего-то время будто бы застыло, и шум весь смолк, когда Иоанн просил благословления. Владыка смиренно взвёл руки, выжидая, как отец Филипп благословит его.
В то мгновение, как царь и митрополит пересеклись взглядами, так сразу ясно стало – по собственной воле старец будто не замечал жеста Иоанна.
Царь едва взвёл руки к Филиппу, будто бы давая время опомниться, но митрополит был всё так же непреклонен.
Плечи Иоанна опустились, будто легла на них ноша незримая, непосильная, и тяготила к земле, пуще пуда каменного. Помрачнел царский лик, пущай, что на устах теплилась усмешка.
