Подле государя занимали места князья Хворостин, Вяземский, да Басман-отец. Опричники ближнего круга государева вели меж собою прешумную беседу, в то время как Басман-сын резвился средь ряженых дураков. Фёдор вступал в пляс со скоморохами, и удаль его молодая раскрывалася во всей красе. Лёгким шагом, точно и не касался он вовсе земли. Среди ярких масок с искривлёнными минами лицо его, белое и живое, обрамлённое волнами чёрных как смоль волосами, то отворачивалось, уклоняясь от шуточных выпадов, то вновь обращалось ко свету.
Как музыка стихла, дабы смениться новым размерным ладом, Фёдор запрокинул голову назад, убирая с лица пряди волос. Глубоко вздохнул юноша, переводя горячее дыхание своё. Уж не танцевал, да лишь насвистывал мелодию, коей занялись гусляры.
Ко столу подойдя, Фёдор поднял чашу с вином, да сел спиною ко столу, закинув ногу на ногу. Поднеся питие к губам, он припал к чаше и испил из неё большими глотками.
Бросил взгляд юноша через стол, углядывая своего друга-чужеземца. Улыбка тотчас же озарила лицо юноши – немец знал толк в винах, и хлебал так, что не уступал опричникам.
Фёдор обернулся вполоборота, оглядывая застолие, да и взглянул мельком на государя.
Иоанн сидел на троне. Роскошная шуба ниспадала подле него. Густой мех теплел лоснящимися отблесками в свете факелов да свечей. Руки его покоились на подлокотниках. На перстах величественно мерцали в горячих отблесках крупные камни в золоте.
Взгляд Иоанна хранил за собой многое молчание, но выражение лица не было ни мрачным, ни удручённым, каким государь становился ближе к вечеру, снедаемый тревогами.
В этот вечер государь был покоен и даже весел. Порою тот или иной куплет пропевал он вместе с остальными, но лишь вполголоса, низко и тихо, не придаваясь той забаве сполна.
Много боле увлечён царь был созерцанием сего веселия, оттого и преисполнялся благодатной радостью, что несло с собою и сладкое вино. Следил государь и за разговором Басмана, Хворостина да Вяземского – всё спорили меж собою, боле даже в пустословие впадали.
Речи те улавливал государь вполуха.
Занимали Иоанна немало и пляс, охвативший незримым демоном слуг его да опричников. Глядел он на резвость, да дух тот, что неуловимо скакал с места на места, повинуясь распевам да игре музыкантов.
В мешанине той различить человека было сложно, да цепкий глаз государя сумел-таки выхватывать в сплетении движений фигуру слуги своего, что был много удалее всякого, кто когда-либо отплясывал перед государем.
