Знаешь, что, Черкашин — плевать. И даже на то, как член Паши, никогда на меня не реагирующий, начал бухнуть — плевать. И на его руки на моей груди, и даже на язык, что пробрался мне в рот. Плевать! Плевать! Плевать!
Паша? Да кто угодно. Чувства требуют выхода. Эмоции требуют праздника. Собственно, почему бы не подарить немного ласки лучшему другу? Он в отличие от Черкашина не бросит меня. Не растопчет чувства. Не бросит на растерзание врагам, не понимая, что только с ним я буду в безопасности.
Только он мой оплот и средневековая крепость.
Но что это?
— Куда? — кричу, цепляюсь руками в мятую, влажную рубашку Паши, словно в игрушку. Не надо отбирать! Я только расслабилась!
Но его уже нет. Он ржет в толпе, а Данила поднимает его на ноги и куда-то тащит. Данила?
Он все еще здесь?
— Ай! — кричу от боли, когда чувствую захвата плеча. И в этом захвате ярость, злость и, конечно, ревность.
Господи, Макар! Макар здесь?!
Его руки с черным плетеным рисунком хвоста дракона, чуть поддёрнутая загаром кожа, его ремень с армейской бляшкой.
Тело трепещет от страха и предвкушения, когда я, еле ковыляя на каблуках, поднимаю взгляд и вижу любимый подбородок. Сжатую челюсть и желваки, так рьяно ходящие на острых скулах.
О, божечки, да он злится. Макар пришел. Пришел меня наказать.
Но пусть не думает, что я так просто сдамся. Я гордая! Пусть не думает, что я потеку, как только он коснется меня, моего тела, моей души.
И пусть обманывать себя так просто, я все равно не покажу ему как рада, счастлива, влюблена, люблю! Не покажу, что он еще что-то значит для меня.
Он проводит меня сквозь пьяную толпу, расталкивает всех, как воду, кого-то просто отпихивает, даже не думая извиниться.
— Это, — еле ворочаю языком, — между прочим не твой клуб. Ты очень невоспитанный. Очень плохой, хих, мальчик.
Он молчит, поджимает губы, наверное, хочет гадость сказать, пока ведет меня куда-то на второй этаж.
Он вообще любитель гадости сказать и матерится так забавно, с акцентом. Наверное, даже за восемь лет в России не понимает, как маты произносить. Забавный. Родной. Любимый.
Такой любимый, что даже толчок в светлое кафельное помещение не кажется болезненным.
Пытаюсь привыкнуть к свету, а он уже хватает меня за плечо. Поднимает с пола. Тащит к раковинам.
— Понравилось вылизывать чужих мужиков, сейчас рот с мылом будешь мыть.
