Всегда с иголочки, всегда причесан и строг, а самое главное, никогда не повышает голос. Ему не требуется. Грановски владелец огромной компании, может и взглядом потребовать все, что ему нужно. И сейчас этот абсолютно скучный педант, в почему-то потрёпанном костюме, мечет не хуже любого Зевса глазами молнии.
Мне в лицо падает фотография. Ловлю на лету и смотрю на то, как мы с Макаром целуемся на балконе. Голые.
— Что это? — задаю глупый вопрос и впервые, наверное, слышу окрик дяди.
— Это я хочу тебя спросить.
Что это?! Ты и Черкашин? О чем ты думала?! Где вы, вообще, умудрились познакомиться.
— В клубе, — не вру я, но и всей правды не скажу.
— В его клубе?! — гремит он как гром, а я уплываю, хочу вернуться в те моменты. Когда не было страха, не было обиды, не было ненависти. Туда, где была обжигающая сердце любовь, сумасшедшая страсть.
И Давид что-то кричит, пытается мне объяснить, кто такой Макар. Что он американский шпион, засланный в РФ, чтобы с помощью шантажа выуживать тайны политиков.
— Но ведь эти политики сами приходят предаваться разврату, — замечаю я резонно. — Никто их в этот клуб не тянет насильно.
— Ты понимаешь, что он занимается шантажом?! Это преступление. Я так понимаю, с помощью тебя, он хотел меня шантажировать.
— Что? — ошеломленно моргаю. — Нет! Он даже не знал, что я твоя племянница.
— Все равно он зажрался. Шлюх ему мало… — достает он телефон, и я знаю, что при связях дяди, Макара могут просто депортировать. Или посадить.
Да, ненавижу, да, дико зла, но потерять шанс увидеть, как Макар ползает у меня в ногах не могу.
Не хочу его терять. Не так. Не снова.
Слезами и мольбами уговариваю дядю никуда не звонить, но он тут же говорит о поездке в Париж.
И я ехать тоже никуда не хочу, но понимаю, что это самое здравое решение, тем более с Майей даже не скучно.
Перед самым отъездом, в частном Аэропорту, не перезваниваю разрывающему телефон Паше, но сама набираю, словно высеченные в мозгу десять цифр.
На другой стороне мгновенно поднимают трубку.
— Макар?
Глава 30
— Давай так, Малыш, — сразу слышу повелительный, резкий тон и плыву, двумя руками держусь за трубку, словно за веревку над пропастью.
Два дня. Два дня его не было в моей жизни, а кажется, что всю жизнь.
— Малыш, ты меня слушаешь?
— Допустим, — напускаю на себя безразличие, чувствуя, как занемели от напряжения костяшки пальцев, а внутри кто-то режет без наркоза.
— Допустим, бл*ть, — проскрежетал он, и я невольно улыбаюсь.
