Не сейчас, когда под маской безразличия он, должно быть, ненавидит меня. За мое безволие и упрямство, приведшее его в этот дом, безжалостно столкнувшее его с прошлым.
- Воробышек...
- Да?
- Я, наверно, сволочь, но Босс прав: нам действительно лучше переждать в этом гребаном особняке несколько ночных часов. Извини.
И все? А где же: ""Что это было только что за столом, птичка? Не хочешь объяснить? Не расскажешь, что за дурь ударила в твою глупую голову, и с каких чудесных пор ты моя невеста?"".
- Хорошо.
Это не страшно.
- Что ж, отлично, - Люков разводит плечи и сует руки в карманы брюк. Я вижу, как резко обозначаются желваки на его скулах, и твердо сжимаются губы. - Как ты слышала, Босс уже обо всем позаботился. На эту ночь эта комната твоя.
- Илья...
- Я переночую в соседней. Рано утром мы уедем отсюда, обещаю.
- Послушай...
- Иди, Воробышек, - блестящий взгляд на мгновение касается моего лица и неожиданно прячется под тяжелыми веками. - Просто иди. Я тебя прошу.
Это хуже гневных слов.
Куда хуже. Вот такая расчетливая холодная эмоциональность, заставляющая сердце сжиматься от боли под давлением вины и невозможности хоть что-то изменить. Объяснить. Оправдаться. Просто попросить прощения. Отстраняющая от того, кто совсем недавно так тепло горел для тебя, а теперь, кажется, погас.
Устал, а, может, окончательно разочаровался.
Я чувствую себя ужасно - пристыжено и опустошенно. Рывком отворачиваюсь от парня и толкаю дверь. Захожу в чужую незнакомую комнату, где по иронии лукавой хозяйской воли сейчас для меня горит мягкий свет настенных светильников и дожидается расстеленная постель, сбрасываю с ног туфли и подхожу к окну.
Закрыв глаза, долго стою так, прижав лоб к заиндевевшему стеклу, вспоминая сумасшедшую круговерть прошедшего дня.
Дверь открыта, и торопливый стук каблуков по мрамору лестницы разносится в тишине коридора звенящей капелью. Я знаю, я чувствую, кому этот стук принадлежит, и замираю, в ожидании приближения шагов, впившись ледяными пальцами в подоконник, повернув навстречу звукам лицо.
Он прогоняет ее - это понятно по тому, как умоляюще она шепчет. Когда я осторожно выхожу из комнаты, он вновь один. Стоит, уперев кулак согнутой руки в стену и тяжело уронив голову.
Его рубашка расстегнута и разошлась от вскинутой руки. Длинные светлые пряди почти скрыли лицо. Я могу видеть напряженные мышцы каменного пресса и сильную, вздымающуюся в жестком дыхании грудь.
