Улыбается она! Эле хотелось выть от несправедливости, жалости к себе, от нахлынувшего ужаса, воспоминаний – о синих и розовых бантах на белых, кружевных свёртках в чужих руках, запаха детской реанимации, навсегда въевшегося ей в мозг. Говорящий, что в больнице пахнет стерильностью и лекарствами, ни хрена не понимает. Там запах страха и смерти."
"– Я всё равно хочу сделать аборт, – заявила Эля уже в кабинете Маргариты Павловны. Не верила, не могла поверить, что родит здорового ребёнка. Этот тоже родится с патологией, несовместимой с жизнью.
Пока не видно, потом выявится. Малыш будет мучиться, как мучился Тим. Нет!
– Поздно.
– Можно делать прерывание на поздних сроках, – настаивала Эля, уж она-то знала.
– По медицинским и социальным показаниям. Есть у тебя такие?
– Есть!
– Нету, милая моя. Ребёнок здоровый, ты замужем.
– Не замужем.
– Вот ребёнок вас и помирит, а пока держи и запоминай, – Маргарита Павловна давала листочек за листочком с направлениями на обследования, а Эля не верила себе.
Не может происходить с ней такое.
Издевательство. За что? Наказание за мучения Тима? За ворованные деньги? За Володю или за то, что хотела Митьку обмануть? За что ей это второй раз? Хотелось плакать, убить себя хотелось.
– И без глупостей, слышишь меня, Элеонора? – сквозь пустоту услышала она Маргариту Павловну. – Через неделю приходи, на учёт вставать будем.
Без глупостей не вышло. Надя напоила горькой гадостью, Элю едва не вывернуло, но, сцепив зубы, сдержалась, как и терпела изо всех сил, когда начало ломить живот.
Больно было нестерпимо, но Эля крепилась. Не хотят по-хорошему сделать аборт – сделают по-плохому. Пусть лучше ей сейчас будет плохо, чем ребёнку потом.
Скорую помощь вызвала Женя, орала в телефонную трубку так, что звон в ушах перебивал боль, так же громко чихвостила Элю, визжала, как пожарная сигнализация, ругалась, грозила придушить своими руками, если только попробует умереть.
Больно, больно, больно… Казалось, болит не только живот, поясница. Болит душа, выворачивает, стонет внутри, ломается.
Рвётся! Больно, больно, больно!
В стационаре встретилась всё та же Маргарита Павловна - замотанная, дёрганная, с красными глазами, криво держащимися очками, в белом халате, накинутом поверх хирургического костюма.
– Кошка блудливая, – всё, что сказала она. – Уши вам, идиоткам, поотрывать…
Эля чувствовала, как ставят капельницы, делают уколы, слышала, как переговариваются вокруг врачи.
– Живучая дивчина, – сказал мужской голос.
