Горький квест. Том 2

А в четвертом действии Татьяна показывает свою суть более развернуто. Нил на ее чувство не ответил, он сделал предложение Поле, Татьяна пыталась отравиться, но неудачно, выжила, и теперь люто ненавидит всех, у кого сложилась взаимная симпатия или любовь. И вообще всех, кто счастлив или просто пребывает в хорошем настроении. Она говорит: «Нил, Палагея, Елена, Маша… Они ведут себя, как богачи, которым нет дела до того, что чувствует нищий… что думает нищий, когда видит, как они кушают редкие яства…»

И снова Наташа удивилась.

Ну да, она помнила эти места в пьесе, но ей даже в голову не пришло, что за словами Татьяны скрывается обычная зависть. Может, Евдокия ошибается? Может, ей неправильно показалось? Зависть — такое резкое, свистящее слово, похожее на ядовитую молнию, для Наташи оно ассоциируется с чем-то быстрым, разящим мгновенно и смертельно. Зависть — удел энергичных, активных людей, а Татьяна такая тихая, задумчивая, и вообще она Наташе понравилась. Правда, Тимур говорил, что она всё время ноет и стонет, ей скучно, она унылая и вялая, и ему она не нравится, но все равно: разве медленная и вечно тоскующая Татьяна может оказаться завистливой?

А Евдокия уже рассуждала о словах Тетерева: «Лучше замерзнуть на ходу, чем сгнить, сидя на одном месте».

То есть лучше сделать неправильно, ошибиться, чем не сделать вообще ничего. Эти слова Наташу не зацепили, она их даже не вспомнила.

— Самым интересным для меня был диалог Нила и Петра о голодном человеке, который отшвыривает единственный кусок хлеба только потому, что его дал несимпатичный человек.

На самом деле это разговор о том, что важнее: выживание или соблюдение моральных принципов, этических ориентиров.

Про это Наташе было скучно слушать. В ее мире, мире романтики и песен у костра под гитару, выживание не соперничало с моралью. Она стала думать, что и как сказать во время общего обсуждения, чтобы Сергей ее заметил.

Записки молодого учителя

Пьесу «Мещане» я перечитывал много раз и всегда поражался тому, что ничего с тех пор не изменилось, а ведь с момента создания этого произведения прошло больше 70 лет… И мои родители с пафосом произносили в точности те же самые слова, которые с негодованием произносит Бессеменов в разговорах со своим сыном Петром: до тех пор пока он, а стало быть, и я ничего в жизни не достигли, существуем под родительским кровом и на их иждивении, мы не имеем права ни на собственные желания, ни на самостоятельные решения.

Мы — никто, и звать нас — никак.