Как-никак здесь находилось куда больше людей. К тем девятнадцати, что совершили нападение, добавилось еще человек пять-шесть дожидавшихся в лагере, в основном женщин. Сперва я удивилась, как этим людям удалось достать столько охранных камней. Но, припомнив, как один из них склонился над убитым телохранителем, и увидев сейчас, как он же принялся добавлять к «ограждению» новые камушки, сделала соответствующие выводы.
Меж тем нас с Берком и Юркмезом приняли вполне тепло, как «братьев и сестру», по собственному выражению освободителей.
Иностранное происхождение «сестры» нисколько их не смущало. Но остальным пришлось хуже. Илкера, надсмотрщика, Данте и Ренцо привязали к деревьям. И вновь иностранное происхождение не сыграло для здешних хозяев никакой роли: к галлиндийцам отнеслись точно так же, как к уроженцам Арканзии. То одни, то другие освободители принимались прохаживаться мимо пленников, глядя на них с такой ненавистью, которая, казалось, могла разжечь под деревьями костер. Периодически в сторону привязанных летели плевки и горсти песка.
Похоже, эти люди изрядно натерпелись в свое время от собственных хозяев, раз так ненавидели теперь всех, кто официально носил статус свободного человека. Определенно, в свое время я поспешила с выводами, решив, что арканзийские рабы во всем заодно с хозяевами. Удивило меня и то, что Берк с Юркмезом практически сразу же присоединились к остальным в издевательстве над пленниками. Удивило, но вскоре показалось донельзя закономерным, хоть я и не смогла бы в тот момент сформулировать, почему.
Сама же я старалась держаться от происходящего подальше. Села на песок, обхватив руками колени, почти так же, как сидела во время привалов прежде, до нашей ночевки в Бертане. Тихо поблагодарила женщину, с ободряющей улыбкой принесшую мне еду и флягу с водой. Но взгляд то и дело возвращался к деревьям и привязанным к ним людям.
А потом подошел Альтан."
"– Наступило время казни, – объявил он.
– Казни? – подняла голову я. – Я думала, будет суд.
– Наш суд краток, – недобро усмехнулся Альтан.
– Все рабовладельцы приговариваются к смерти, и приговор обжалованию не подлежит.
– Мой хозяин – галлиндиец, – заметила я. Впервые я назвала Данте «хозяином», и не ощутила при этом прилива всепоглощающей злости. – Он вел себя со мной корректно. Ничем не обидел. Заботился.
– Давно он тебя купил? – проницательно спросил Альтан.
– Неделю назад, – призналась я. – Чуть больше.
– Он просто не успел проявить свою сущность, – скривил губы Освободитель.
