– Обида, – повторил Юра, живо представил лица генерала и генеральши, затосковал и предложил: – Мам, давай я у тебя переночую, высплюсь, а завтра утром забегу в «Березку» на Большой Грузинской, прикуплю им что-нибудь. От Белорусского вокзала два шага. Как тебе такая идея?
– Плохая идея. Высыпаться будешь долго, если еще в «Березку» забежишь, до Раздольного доберешься часам к двум, не раньше.
– Ну и что? У меня же куча времени, аж до вторника.
– Никакая не куча, три дня всего, а завтра суббота, Наташин юбилей.
Ты, конечно, можешь сачкануть, поймут, не обидятся…
– Нет-нет, приеду обязательно, Васю сто лет не видел. Правда, для тети Наташи у меня тоже подарка нет и для маленькой Наты…
– Ты мне что привез?
– В чемодане, в красно-белом пакете, жакет серый пуховый.
– Погоди, сейчас посмотрю… – Она зашуршала пакетами. – Вот, нашла! Отлично, то что нужно!
Юре стало немного обидно, даже не примерила, сразу – дарить. Ну, да ладно, для тети Наташи не жалко, тем более круглая дата.
– Маленькой Нате куклу куплю в «Детском мире», немецкую, с моющимися волосами, – продолжала мама, – ты пораньше приезжай, а то с Васей заболтаетесь, вас потом за столом не дождемся. Я буду к шести. Ну, все, целую!
От Ясенева до Лубянки он доехал на служебном автобусе, нырнул в метро, вышел на «Белорусской».
Каждый раз, когда он оказывался на площади Белорусского вокзала, в голове звучал стишок из двух строчек: «Вокзал, пропахший блудом и тюрьмой, как холодно, и хочется домой».
Он забыл имя автора. Стишок довольно точно передавал его собственное ощущение вокзала, особенно сейчас, темным ледяным вечером, когда летел в лицо колючий снег и промокли ботинки. Почему-то даже при минус десяти московские тротуары покрыты толстым слоем жидкой незамерзающей слякоти.
На площади выстроилась продрогшая очередь к стоянке такси. В центре, подсвеченный фонарями, высился на мраморном постаменте памятник Горькому, спиной к вокзалу, лицом к тусклым куполам старообрядческой церкви, в снежной пелерине на плечах и с неизменным голубем на голове.
В детстве Юра думал, что пролетарский писатель специально снял шляпу и держит ее в руке, чтобы освободить голубю местечко.
Вдоль здания вокзала бродили цыганки в толстых пуховых платках, громко однообразно выкрикивали:"
"– Девочки! Тушь-тушь-тушь!
От кого-то Юра слышал, что под видом туши для ресниц они продают бруски гуталина.
