Хохол улыбался изпод своих усиков, слушая, как она в хвост и в гриву костерит и водителя, и охрану.
– Давай, киска, мочи лохов!"
"Пацаны не обижались, обрадованные ее выздоровлением и возвращением домой, просто вяло отговаривались, что, мол, с утра дождя не обещали, вот никто и не сообразил.
– Все, кончайте балаган, поехали, ей вредно столько на холоде стоять.
Повязку сняли, голова была ужасна, вся в рубцах, еще хорошо, что у Марины имелась неплохая коллекция париков, и сейчас на ней был один из них – черное французское каре с густой челкой по самые брови.
Женька все равно заставил натянуть еще и капюшон спортивной кофты. Кожаные брюки, некогда туго обтягивавшие ее, сейчас были прихвачены широким ремнем, чтобы не соскользнули.
Коваль села в родной ""Хаммер"" и с наслаждением вытянула ноги:
– Соскучилась…
– С ветерком, Марина Викторовна? – повернулся с водительского места Юрка, и она согласилась:
– Не вопрос!
Но Хохол, садясь к ней, пресек попытку подразнить гаишников:
– Не больше ста! Иначе я за руль сяду!
– О, тогда точно пешком быстрее! – Вот уж что-что, а ехидство и злой язык никуда не делись и не отнялись даже под наркозом.
Хохол засмеялся и притянул ее к себе, целуя в нос:
– Умница моя! Люблю тебя…
Марина повернулась к нему и внимательно посмотрела в глаза, глядящие на нее нежно и ласково, а потом произнесла тихо:
– И я, Жень… – И его глаза расширились и вспыхнули от счастья и радости, он так давно ждал этих слов и, кажется, не надеялся когда-то услышать. – И я тоже…
Он уткнулся лицом куда-то ей в шею и пробормотал:
– Спасибо тебе, моя маленькая… моя девочка, любимая моя…
– Жень, не надо, я заплачу… – Марина гладила его бритую голову, терлась об нее щекой, получая удовольствие от колющегося ежика отрастающих волос.
– Жень, ну, чего ты…
– Я этого три года ждал, и ты сказала.
– Жень…
– Молчи, киска, молчи, родная, ты все сказала мне, больше и не надо ничего. – Он закрыл ее рот своим, целуя и размазывая помаду по лицу.
Коваль отбивалась со смехом, но он продолжал свое занятие до тех пор, пока все ее лицо не оказалось измазано красной помадой, да и его морда тоже не стала того же оттенка.
Взглянув на Марину, Женька фыркнул, полез в карман переднего сиденья за влажными салфетками и принялся вытирать помаду:
– Ну, не крутись, не оттирается ведь! Поганая помада какая-то…
– ""Диор"".
– Фигня, а бабки дурные!
Приведя себя в порядок, они снова обнялись, откинувшись на спинку сиденья, и замолчали оба.
