Текила вырубила моментально, едва только голова коснулась подушки, погрузив в пьяное забытье.
Марине показалось, что она провела в постели всего несколько минут, но часы показывали двенадцать дня, и нужно было вставать и делать что-то… И похороны… Она уже решила, что похоронит его под той самой плитой, что заказала ему в год его мнимой смерти, только дату придется корректировать. И уже все равно, что люди поймут: Егор Малышев не умер два года назад… Ей наплевать, кто и что будет думать, она будет жить так, как хочет, так, как считает нужным.
И не будет он лежать под чужой фамилией – еще чего! Малыш заслужил право на собственное имя на памятнике.
…Коваль плохо помнила похороны, помнила гроб – огромный красный ящик, в котором на белой подушке почему-то покоился Малыш, Егор, Егорушка… Марина долго лежала лицом на его скрещенных руках, прижавшись к ним губами, словно хотела сохранить в памяти ощущение от прикосновения к его коже, его запах… Сзади стоял Хохол, хотел быть рядом, хотел поддержать, но Марине почему-то казалось, что он неискренен в своих соболезнованиях, что где-то глубоко внутри он рад тому, что Егора больше нет…
Она не видела лиц людей, подходивших и говоривших чтото, не замечала никого вокруг – ни прилетевшего ночью отца, ни Кольки, ни виноватых глаз Ветки, глядящих на нее из-за черных очков впол-лица…
Охрана окружила гроб и хозяйку плотным кольцом, не подпуская никого ближе чем на пять метров, даже отец не смог подойти.
Оторвавшись от мертвых рук Егора, Марина поднялась с табуретки и отвернулась, чтобы не видеть, как крышку опустят и лицо Малыша исчезнет навсегда.
Стук забиваемых гвоздей раскалывал мозг, отдавался в сердце, заставляя его биться все медленнее и тише. Коваль почувствовала, что сейчас упадет прямо туда, в открытую и пустую пока могилу, и это не испугало ее. Хохол поймал ее за ремень черного пальто, дернув на себя. Коваль уткнулась ему в грудь, тяжело дыша и вздрагивая. Женька прижал ее, осторожно поглаживая по спине:
– Поплачь, Маринка, тебе будет легче… поплачь, не держи в себе… – но она не могла плакать, слез не было.
Марина не сумела сделать над собой усилие и бросить горсть земли на гроб, просто не сумела – и все… Слушая, как стучат комья по крышке, она почти потеряла сознание, и в уже затуманенном мозгу пронеслось: ""Теперь точно – навсегда""…
…Свет, пробившийся сквозь штору, слепил глаза, Коваль зажмурилась, закрывая их рукой, и услышала голос отца:
– Женя, иди сюда, Мариша проснулась.
