– Не сердись на меня…
– Иди поспи, ведь еле шевелишься… нагулялась… – в голосе Хохла уже не было злобы, скорее обида.
Она с трудом приняла душ, смыв с себя запах Малыша, его прикосновения, его поцелуи. Завалившись на постель в чем мать родила, Коваль с наслаждением растянулась на прохладном шелковом покрывале и мечтательно уставилась в потолок. В такой позе ее и застал Хохол, замкнул дверь и начал раздеваться.
– Ты чего? – удивилась она, наблюдая за ним.
– А ничего, – процедил он. – Помоги мне, рука застряла.
Марина стянула с него майку и бросила на пол.
– И дальше что?
– Не знаешь?
– Ну почему, догадываюсь, конечно, просто как-то странно…
– Странно, говоришь? А валиться в койку с первым встречным не странно?
– Откуда такая информация? – спокойно поинтересовалась она, подвигаясь и давая ему возможность лечь рядом.
– Сорока принесла, – процедил он.
Марина легла на него сверху и заглянула в глаза:
– Ты злишься?
– Да! Я злюсь, я не просто злюсь – я убить тебя готов, сучка! Ты не понимаешь, да?!
– Жень, ты можешь делать со мной все что хочешь, если тебе от этого полегчает.
– Вот ты всегда так – хвостом повертишь где-то, а потом подставляешься, вину пытаешься загладить, – с досадой сказал Женька. – Ты хоть раз обо мне подумала? Думаешь, я не понимаю, что ты меня не любишь? Понимаю, не совсем ведь дурак, но не могу, пойми, не могу от тебя отказаться, нет у меня ничего в жизни, кроме этой любви…
– Женя, не надо… – Эта фраза всегда напоминала ей о другом человеке, давно исчезнувшем из ее жизни, но оставившем в ней глубокий след, как ожог.
О Нисевиче."
"– Что – не надо? Не надо было впускать тебя в свою жизнь тогда, в Египте! Не надо было вестись на твои… – Она закрыла ему рот поцелуем, чтобы прекратить этот разговор, который обязательно привел бы к ссоре.
– Но ведь ты повелся? Так будь последовательным… – прошептала Марина, спускаясь по его груди губами и лаская языком едва затянувшийся послеоперационный шрам. – Ну, что же ты тормозишь? Как ты хочешь меня? Скажи, я сделаю все, ты же знаешь…
Он вымещал свою злость на ней почти до вечера, пока она не взмолилась, прося прекратить:
– Женя, я уже вообще ничего не чувствую…
Это еще повезло, что на Хохла иногда нападала нежность, прорывалось что-то, похожее на жалость, иначе было бы очень неприятно… Вот и сейчас он по первому требованию выпустил Марину из рук, вернее – из одной только правой, и предложил:
– В сауну хочешь?
– Не помешает.
