Государь (СИ)

Сыно, мы ждем…

Ускорившись, Федор в быстром темпе долистал оставшиеся страницы и доложил батюшке:

— По большей части записи — о попытках Домны подобрать верный набор трав для лечения Чумы, известной как Оспа; еще часть занята рецептами молочного шоколада, и в конце должны были быть размышления об изменениях, кои желательно внести в состав выделываемого стекла и фарфора для улучшения свойств алхимической посуды…

Благожелательно кивавший на каждое второе слово сына, Иоанн Васильевич разом утратил прежнее спокойствие и резковато вопросил:

— Что значит — были⁈ А ну-ка, укажи!

Послушно развернув рабочий дневник к отцу, царевич показал место на развороте, откуда безжалостно выдрали не меньше десятка страниц.

— Каждая страница размечена своей цифирью — и ежели выдрать часть листов, то это сразу же…

Подхватив дневник, хозяин Кабинета быстро ушел к Домне и среднему сыну, бросив вставших вслед за ним гостей на младшенького. Священноначальники же, постояв немного, расселись обратно и за неимением Великого государя завели разговор с Федором — причем и в этом случае митрополит Московский и всея Руси предпочел отмалчиваться, ибо его отношения с царевичем в последнее время были далеки от благостных.

Владыко Филипп несколько раз проявлял большую настойчивость, стремясь донести до юного зодчего неразумность кое-каких градоустроительных новин — и наоборот, крайнюю нужду Москвы в тех же дополнительных богадельнях, новом женском монастыре и странноприимных домах для паломников. Не помешало бы отстроить новые добротные церкви из светлого кирпича вместо порушенных малых и ветхих деревянных храмов… Да и помимо этого были у митрополита кое-какие мысли о том, как должен выглядеть русский Третий Рим: однако младший царевич мало того что пропускал все архипастырские наставления и пожелания мимо ушей, так еще и не желал хлопотать перед старшим братом-государем и царственным родителем об столь необходимых Церкви изменениях в Великом каменном устроении.

— Скажи, царевич: а откуда ты сию тайнопись ведаешь?

Кинув мимолетный взгляд на рисованного архиепископа Леонида, четырнадцатилетний художник чуть подумал, но все же пояснил своему невольному натурщику:

— Это не тайнопись, а грамота одного из далеких народов.

Покивав (и помыслив про себя, что хрен редьки не слаще, и все одно сходу такое не прочесть), владыко мягко уточнил:

— И те буквицы и странная цифирь, что писаны в разных рисунках — тоже?

— Нет, это уже язык Высокой алхимии.