Государь (СИ)

И вот как после этого запрещать дочери ее занятия алхимией? Ведь у нее и полезно выходит (для казны так особенно), и вкусно очень!.. Совсем взрослая уже стала, красавица и разумница преизрядная… Провожая взглядом небольшую толпу уходящих прочь служителей и стольников, правитель Руси кое-что припомнил, звучно хмыкнул и негромко произнес, словно бы размышляя вслух:

— Из Посольского приказу донесли, что император цесарцев[2]Максимильян собирается нынешним летом Великое посольство к нам прислать.

У Евдокии от таких новостей из пальцев выпал кусочек нежной пастилы, угодив в кружку с горячим травяным чаем.

— Уже и Габсбурги признают нашу силу, раз желают породнится. Что скажешь, сыне?

Хоть отец и не называл конкретное имя, всем было понятно, к кому именно он обратился:

— Скорее, спешат привлечь нас к своему противостоянию с Османской Портой, батюшка.

— Не без того. Ну так гуртом даже нечистого бить сподручно, а уж турка сам Бог велел!

Царевич Иван, аккуратно кроша серебряной ложечкой плотный кус халвы, проворчал себе под нос (однако отец все равно услышал):

— Нам бы самим кто против крымчаков помог!..

Федор на это согласно угукнул. Меж тем почти четырнадцатилетняя царевна так и сидела не жива, ни мертва, напряженно впитывая каждое даже не слово — но звук.

— И кого из девиц Старицких ты хочешь им предложить, батюшка? Старшую Еуфимию?.

Вот тут удивились вообще все — даже молчаливая Аглая, и та уставилась на своего господина и наставника в легком замешательстве.

— С чего бы это Фимке поперед твоей сестры под венец с принцем цесарским идти⁈ Здоров ли ты сыне⁈.. Кхм.

— Не совсем батюшка, однако ж разум мой ясен. Я уже говорил тебе, что не верю в силу династических браков — и повторю это вновь.

— И что теперь, Дуняше до смерти в девках ходить? Пустоцветом жизнь прожить⁈ Или на монастырское житие удалиться? У цесарцев она будет королевной!

— Пф! Да там своих принцесс девать некуда.

Иоанн Васильевич, желавший всего лишь слегка прощупать настроения сыновей и дочки насчет ее возможного замужества, недовольно насупился — Евдокию он любил, и судьбы отравленной двоюродной бабки для нее не желал.