— Лошадь постереги, а мне надо по лавкам пройтись.
— Аль лошадь сведут?
— Э, брат. Тут тебе не деревня. Не успеешь глазом моргнуть — и лошади как небывало. Ярославский народ на всё проворен. Жди!
Анисим вернулся через полчаса с тяжелым липовым бочонком в руках.
— Почитай, два пудишка. Всегда у знакомого бортника беру. Мед у него отменный, все недуги исцеляет.
— Аль занемог кто?
— Покуда бог миловал. Собираюсь на Москву съездить. А путь лежит через Шепецкий ям. Хозяин ямской избы зело просил.
Ну а теперь в свою слободу.
— Добро бы на Стрелке побывать.
— Эк тебя любопытство раздирает. У меня, сыновец, каждый час дорог.
— Прости, дядя. Уж так хотелось на Волгу глянуть!
Анисим вновь пристально глянул на сродника. Глаза распахнутые, умоляющие.
— Ну да Бог с тобой… Покажу тебе ради монаха Евстафия.
— Благодарствую, дядя. Что за монах?
Анисим стеганул вожжами Буланку и поведал:"
"— Необычный монах. Десять лет был келейником Спасо-Преображенской обители. На грамоту был горазд.
Так бы и сидел в келье до старости, если бы промашка не вышла. В самом конце Великого поста сестра его навестила. Снеди принесла да скляницу водки. Молвила: «Вкуси и возрадуйся в Светлое Воскресение». А Евстафий так вкусил, что буйным стал. Встречу келарь попался, упрекнул монаха. А Евстафию — вожжа под хвост. «Цыть с дороги, волчья сыть!». Келарь-то заносчивым был, иноки его не боготворили. Не стерпел — и шмяк Евстафия по ланитам ключами. А ключей на связке — добрых полпуда.
Все лицо — в кровь. Тут и Евстафий не удержался. Все десять лет он смирял себя, а тут, будто бес его подстрекнул. Размахнулся, и со всего плеча ударил кулаком келаря. Тот едва очухался.
— А что с Евстафием?
— Совершил он по монастырскому уставу великий грех. Наложили на него четырехнедельную епитимью. На сухаре и квасе держали. Едва голодом не уморили. Был крупный и здоровый, а по слободе Кощеем брел.
— По слободе?
— Пока Евстафий на епитимье сидел, то надумал покинуть обитель.
В уединенный скит вознамерился податься. Я ж мимо ехал, пожалел инока, на телегу посадил. «Куда, — говорю, — путь держишь?» А он мне: «За Волгу в пустынь, сыне. Обет Господу дал». В избу Евстафия привел, накормил. Неделю у меня жил, пока не окреп. Я уже сказывал: был он великим грамотеем. Священное писание, почитай, наизусть знал. А пришел он в монастырь в двенадцать лет. Отец того не хотел, но отрок был неудержим.
