Сказывают также, что некий ярославский охотник, случайно натолкнувшийся на пещеру, норовил соблазнить отшельника, вступал с ним в беседу, опровергая святость жизни иноческой и описывая прелести мира, веселую, полную довольства жизнь. Затворник молитвой победил соблазн. Он не ищет славы и богатства, приумножая лишь свои подвиги в вере и любви к Богу. Уж не Евстафий ли?
Глава 4
В КОРОВНИКАХ
Первушка брел по Коровникам и подмечал, как многое изменилось в слободе. И всего-то четыре года миновало, как он встречался с дядей Анисимом, но теперь слободу не узнать: когда-то шумная и многолюдная, она превратилась в тихую и пустынную, редкий слобожанин попадется встречу.
Знать, и Коровники не обошли стороной Голодные годы.
Подошел к избе Анисима с тревожным чувством: живы ли обитатели сего дома?
Теплый июльский ветерок обдал отощалое лицо, взлохматил русые волосы. С колокольни деревянной слободской церкви ударили в благовест, но дворы ремесленного люда не огласились скрипом ворот и калиток, постукиванием посохов, с коими выходили на службу прихожане.
Беден будет людом слободской храм."
"От бани-мыленки отделился приземистый мужик с бадейкой в руке. Дядя Анисим!
— Кого это Бог принес?
Вгляделся в парня, ахнул:
— Первушка!.. Господи, чисто Кощей. Одни глаза остались.
Обнял племянника и позвал в избу, в которой сидели за прялками жена Анисима, Пелагея, и двое дочерей.
— Принимай, мать, сыновца.
Пелагея руками всплеснула:
— Исхудал-то как, пресвятая Богородица!
Метнулась к печи, загремела ухватом.
Вскоре на столе оказалась оловянная миска с рыбьей ухой. А вот хлеба Пелагея подала тоненький кусочек.
— А сами-то что?
— Только что отобедали, сыновец. Ешь, не стесняйся.
Первушка хоть и был жутко голоден, но старался хлебать уху неторопко, хлеб же (желанный хлеб!) проглотил в два укуса. Когда осушил миску, Пелагея вдругорядь ее наполнила, но Первушка, застенчиво поглядев на девок, отложил ложку в сторону.
— Да на нас не гляди. Рыбья уха у нас не переводится.
И Волга, и Которосль под боком.
Когда Первушка завершил трапезу, то, согласно стародавнему обычаю (накорми, напои, а затем и вестей расспроси), Анисим молвил:
— Рассказывай, сыновец.
Рассказ был тягостным и невеселым, после чего Анисим встал перед киотом и, осеняя себя крестным знамением, произнес:
— Да примут они царствие небесное.
В избе зависла скорбная тишина, которую прервал хозяин дома:
— Нас, славу Богу, глад и мор краем задел.
