Ядреное солнце взяло в свои жаркие объятья сильное, загорелое тело."
"Не гадал, не ведал Первушка, что из зарослей за ним наблюдает Васёнка. У той даже дух перехватило. Господи, какой же ладный стан у этого «чумазого»! А русые волосы? Густущие, слегка кудреватые. Ишь, какими пригожими прядями ниспадают на лоб.
Зарделась, заволновалась Васёнка. Что это с ней? Никогда такого не было. Подумаешь, печник чумазый. Утопить его!
Выбралась из зарослей и тихонько двинулась к мосткам, на краю которых стоял Первушка.
— Ступай к водяному!
Первушка и оглянуться не успел, как очутился в воде. Васёнка же, с заливчатым смехом скрылась в зарослях сада…
— Что-то ты припозднился, милок. Варево стынет, — молвила Серафима Осиповна.
— Да так… На пруду задержался.
Однако скрыть своего смущения Первушке так и не удалось.
— Чего так раскраснелся?
Первушка уткнулся глазами в миску со щами. Хозяйка подала на стол и кашу гречневую на льняном масле, и румяную ватрушку с топленым молоком.
Первушка же молчаливо трапезовал, и все мысли его были заняты Васёнкой. Проказлива дочь стрелецкая, чересчур проказлива. Так и стоит в ушах ее звонкий смех. Купание в пруду выглядело не просто забавным, но и курьезным. Добро, еще никто не видел его сорома. Какая-то непоседа скинула его в воду!
— Может, кваску еще желаешь испить?
— Что? — рассеянно переспросил Первушка.
— Где ты витаешь, милок? Кваску, сказываю, не желаешь ли?
— Благодарствую, хозяюшка… Пойду к печи.
Серафима Осиповна проводила парня озадаченными глазами. Чумовой какой-то!
Всё прояснилось, когда жарынь схлынула и наступила непогодица. Два дня шел докучный, бисерный дождь. Серафима Осиповна и Васёнка сидели в светлице и занимались рукоделием — вышивали рушники серебряным шитьем.
Занятие довольно сложное и тонкое, ему надо обучаться не только долгими месяцами, но и годами. А вот Васёнка всем на удивленье наловчилась шитью шелками, жемчугом и золотом за какие-то восемь недель.
Из-под ее ловких рук выходили чудесные изделия, низанные мелким и крупным жемчугом. И что самое поразительное — без всякой канвы, остротой и точностью своего безукоризненного зрения, безупречной разметкой она расшивала крестом тончайшие или аксамитные ткани, где в необыкновенной гармонии сплетались яркие лесные и луговые цветы и травы.
О диковинных изделиях молодой златошвейки прослышала матушка Толгского монастыря.
