Грань

Не скрывая, Степан подробно рассказал про вчерашние и сегодняшние события и особенно подробно про шумный, крикливый – как на базаре лаялись – разговор с Николаем.

– Ну а ты? – в упор, словно выстрелил, спросил Сергей. – Ты? Что?

Степан растерялся и ответил скороговоркой:

– А я чо, другие вон чо, да и то ничо, а я чо?!

– А серьезно?

– Серьезно? Стоять буду, Серега."

"– Эх, Никола, Никола… Не думал. Знаешь, по моему разумению, они на жизнь, такие, как Никола, одним глазом смотрят, который все вокруг видит – деревня спивается, народ мельчает… И говорят верно.

А второй глаз, который на себя должен глядеть, закрыт наглухо. И нет понятия, что простой мужик несправедливость всю видит, ему ведь тоже глаза даны, видит и в стакане топит. Эх! – Сергей сжал тяжелый, налитый кулак. – Если, Степа, эту нероботь с реки выкинешь, больше пользы принесешь, чем двадцать мужиков оштрафуешь. Понимаешь?

На улице загудела машина. Заглохла. Степан выглянул из окна – у калитки стоял знакомый «уазик» с нолями на номерах.

Николай. Легок на помине. Ожидалось – хлопнет сейчас железным стуком дверца, мягко скрипнет калитка, Николай войдет в комнату, и, надеялось, – они смогут договориться. Но дверца не стукнула, из кабины никто не выходил. Вдруг сухо пискнул стартер, мотор громко взревел, «уазик» рывком дернулся с места и исчез – только сердитый удаляющийся гул показывал, что уходит машина в сторону райцентра.

– Кто там?

– Николай приезжал. Посидел в кабине и передумал. Укатил. А?

Сергей не отозвался.

– Нет, слышь, подъехал и не зашел. Духу не хватило?

– Ну и… сколько можно слова мусолить! Кто на что способен, тот то и делает. И все. И говорить больше не о чем.

Ужинали по-домашнему, на летней кухне. Лиза и Лида толковали о ребятишках, о деревенских новостях, мужики больше молчали, и каждый из них, таясь друг друга, невольно прислушивался – не загудит ли машина?

На улице было тихо. Не то, что машинного гула, бреха собачьего не слышно.

Домой вернулись поздно. Степан задержался на крыльце, докуривая последнюю перед сном папиросу, посидел, вслушиваясь в ночную тишину Малинной и думая о завтрашнем дне, который испробует его на излом.

Он его не боялся, но очень хотелось, чтобы кто-нибудь помог хотя бы простым словом. Вошел в дом, взялся стелить себе на диване, где спал последнее время, отдельно от Лизы. И тут услышал ее голос:

– Степа, брось, иди сюда…

В потемках спальни зазывно белели ее руки на белой простыне, неясно отсвечивали рыжие волосы.