Грань

Чутко сторожа свои движения, Степан опустился на колени, затаил дыхание и наклонился к самому лицу сына. Васька дернулся, махнул слабой сонной рукой, и мягкая, теплая ладошка скользнула по щеке Степана. Он не отстранился, только притих и затаил дыхание. Васька почмокал губами, неразборчиво буркнул, отзываясь на свои детские сны, и повернулся на бок. Ворохнулся, устраиваясь удобней, и снова задышал легко и неслышно. А Степан, стоя на коленях, впитывал в себя его запах, его дыхание и хотел, чтобы хоть немного оттаяло и отмягчело в груди, где все было сухо и жестко, как на выжженной зноем земле.

А в памяти, обрывками: костер, шарахающийся свет ракеты, Гриня, ползущий на четвереньках, его заячий визг. Страх смерти был в этом визге. Значит, боялся Гриня, что Степан может выстрелить ракетой не только в землю. И не зря боялся. Лишь теперь дошло до Степана, что могло сегодня случиться непоправимое… Поэтому и не уходил, стоял на коленях перед спящим Васькой, желая ощутить, прикоснуться к той доброте, какая изначально присуща каждому человеку от рождения.

Ее нельзя терять, если он потеряет ее, чему тогда научит сына? Злобе? Но злобы и так много в мире.

Поднял одеяло, расправил и укрыл Ваську. Тихо добрался до дивана, прилег, не раздеваясь, и долго смотрел в окно, за которым стояла в полный рост плотная, темно-синяя ночь.

– Степа! Степа! Да что с тобой?! Господи! Степа!

Лиза трясла, тормошила его за плечи, он слышал ее задавленный крик, но никак не мог прорваться из сна в явь и ждал, вздрагивая от напряжения, что раздастся другой голос, тот, который он звал и желал услышать – голос матери.

Мать он увидел во сне, впервые за много лет, увидел в своем новом доме, в переднем углу, где она горбилась на табуретке, сунув наработанные руки под фартук. Степан вспыхнул от радости, легко подбежал к ней, сунулся головой, как в детстве, в теплые колени и замер. В этих коленях высыхали у него любые слезы и затихали любые обиды. Но сейчас он припадал к ним без слез, и обид никаких не было – душевную тяжесть хотелось ему свалить. Он устал безмерно и надеялся, что мать положит на голову шероховатую ладонь и скажет тихие слова. Больше ему ничего не надо. От слов и от голоса – он его никак не мог вспомнить! – жить станет легче.

– Мама, помоги мне! Я измаялся, у меня душа болит! Помоги!

Мать легонько отстранила сына и поплыла, не касаясь ногами пола, к двери, распахнутой настежь.