Гражданин начальник

Но ты будь спокойна. Ни на одной бумаге разговор наш не изложен, никто, кроме нас с тобой, не знает, что я здесь был. Но тебе бы уехать на месячишко... Куда угодно. Есть такое место?

– Найдется. Скучать не будешь?

– Буду. Ты же незабываема, Вика. И прекрасно это знаешь. Слушай, уезжай, прошу тебя. Не тяни. Лучше сегодня. У тебя же каникулы? Вот и отлично. Ребята они отчаянные, жизнь у них начинается нервная... – Пафнутьев услышал, как в кармане раздался слабый щелчок диктофона – пленка кончилась. – Хватай такси – и на вокзал.

Лучше без вещей. Сумка и все, чтобы никому в голову не пришло, что уезжаешь. И на билет время не трать, в кассе не толкайся, не светись. Сразу в вагон, договаривайся с проводником и мотай. Вот мой телефон, – подвернувшейся ручкой на клочке газеты он написал несколько цифр. – Прибудешь на место, заскучаешь – дай знать. Телефон домашний. На службу не звони. Все поняла?

– Да, я сообразительная, хотя с виду этого и не скажешь.

Пафнутьев поднялся, еще раз осмотрел комнату, будто проверяя, не забыл ли чего.

В прихожей оглянулся.

– Хорошая ты девушка, Вика... Мужа бы тебе раздобыть...

– Бери меня, я вся твоя!

– Я подумаю, конечно... Но ты ведь сообразительная и сама понимаешь... У меня несколько другие вкусы, – Пафнутьев посмотрел на ее малиновое трико, прическу.

– А я изменюсь! Не веришь?

– Почему... Ты можешь. Тогда и поговорим. Через месяц. Пока, Вика, – он легонько тронул ее за локоть.

– Пока, папаша! Простите... Павел Николаевич!

– Ого! Меняешься прямо на ходу! До скорой встречи, Вика!

Пафнутьев вышел, закрыл за собой дверь и, лишь услышав щелчок замка, направился к лифту.

Большой самолет тяжело накренился на одно крыло, и опасливо охнувшие пассажиры увидели прямо перед собой в боковых окошечках землю, кромку леса, прямую дорогу с бегущими машинами, а пассажиры с другой стороны с не меньшим страхом смотрели в небо, пустое и безжизненное. «ИЛ» уверенно и грузно шел на посадку. Свободная, прожженная солнцем бетонка расстилалась перед ним до самого горизонта.

Загорелый пассажир в белой рубашке с подкатанными рукавами приник к окошку, рассматривая пригородные строения. Лицо его было нестарым, довольно добродушным, но, казалось, на нем многовато кожи, как на морде у крупной породистой собаки. Да, Голдобов возвращался из отпуска. Два часа назад он покинул сочинское побережье, с сожалением последний раз взглянув из самолета на сероватую от зноя полоску пляжа, усыпанную точечками тел.