Грех во спасение

Из-под этих жутких масок виднелись такие же неопрятные, как и волосы, бороды.

Одежда бредущих по этапу каторжан была сплошь усыпана снегом, заледенела и слегка погромыхивала на ходу в такт мерному, тупому звяканью цепей.

Антон угрюмо смотрел на медленно двигающуюся, смердящую колонну, которую сопровождало несколько конных жандармов и линейных казаков. Потом повернулся к Маше и тихо пояснил:

– Их пурга в дороге застала. Всю ночь так и просидели в сугробах, без огня, без еды... Вот некоторые и не выдержали, замерзли бедолаги.

Казаки не дали нам ближе подойти, но я и так подсчитал, никак не меньше десятка мертвяков под рогожей лежит. Отмучились, сердешные! – Антон перекрестился и мрачно добавил: – Теперь им ни мороз, ни голод не страшны!

– О господи! – спохватилась Маша. – Чего же мы стоим, они же голодные!"

"Они бросились к повозкам и принялись доставать припасы, которыми их снабдили хлебосольные сибиряки. Антон и Михайла хватали ковриги хлеба, колбасные круги, толстые шматки сала, передавали хозяйке, а она, путаясь в длинных юбках, бежала вдоль колонны каторжан и раздавала их несчастным.

Они торопливо прятали припасы на груди и хриплыми, севшими на морозе, простуженными голосами тихо благодарили ее: «Храни вас бог!» – и Маша видела слезы, текущие из-под грязных тряпиц, и тоже плакала навзрыд, повторяя раз за разом: «Спаси и сохрани!» – потому что видела перед собой не этих чужих ей людей, а своего ненаглядного, любимого Митю, возможно, такого же грязного, больного, заросшего бородой. ..

Наконец Антон развел руками и крикнул, что все запасы кончились, тогда Маша велела раздать весь табак, который они везли для Мити. Антон воспротивился было, но она сердито прикрикнула на него, и лакей повиновался, сердито ворча себе под нос, что вряд ли получится купить любимый табак барина в этом богом забытом Иркутске. Но Маша уже не слушала его. Она вернулась к повозке, и следом за ней подъехал жандармский офицер, спешился с лошади и потребовал предъявить подорожную и документы, подтверждающие личности путешествующих.

Маша подала ему бумаги, выданные ей столичным полицмейстером. Жандарм долго разглядывал их, потом, не проронив ни слова, вернул, взял под козырек, по-прежнему молча взлетел в седло и только тогда, слегка свесившись с лошади, произнес вполголоса:

– Видите ли, населению не позволено общаться с ссыльнокаторжными, но я вас понимаю...