Сам обидит, вроде ничего, дескать, дело семейное, а чужому в жисть не позволит обидеть! Теперь часто вспоминаю, как с ним жили, и кажется, что плохого-то и не было вовсе, а только хорошее! – Она привычно промокнула глаза кончиком косы, в руку толщиной и почти без единой сединки, и вдруг прихлопнула в ладоши и дробно ударила пятками по половицам. – А пост закончится, тут мы вам и свадебку сыграем! Ох и напляшусь я, ох и напоюсь, как уже да-а-авненько не пела, не отплясывала!
23
– Преогромное вам спасибо, Прасковья Тихоновна! – Митя, раскрасневшийся от сытного обеда и всеобщего внимания, отодвинул от себя тарелку.
– Давно так вкусно и много не ел, особенно во время поста. – Он озорно, почти как в прежние времена, посмотрел на хозяйку. – Согрешили мы нынче основательно, придется теперь до самой Пасхи грехи замаливать, на хлебе да на воде сидеть.
– Э-э-эх, – махнула рукой хозяйка, – столько я в своей жизни согрешила, не сосчитать, так что авось господь еще одного грешка и не заметит. Нас много, а он небось-то один! К тому же накормить голодного досыта у нас в Сибири за грех никогда не считалось! Да ведь и сам грех, что орех, раскуси да выбрось! – Словно испугавшись за свои явно крамольные слова, Прасковья Тихоновна несколько раз перекрестилась на образа: – Упаси меня, господи, от греховных мыслей и слов!
Маша быстро посмотрела на Митю, поймала его такой же быстрый взгляд.
Но он тотчас отвел глаза в сторону и, придвинув к себе чашку с чаем, отпил глоток, а затем принялся сосредоточенно всматриваться в ее содержимое, как будто силился найти там решение всех своих проблем.
За время ужина они перемолвились едва ли парой слов. Митя, с посвежевшим после бритья лицом, кажется, даже помолодевший, в новой рубахе и легкой фланелевой куртке, снова был прежним Митей – веселым и остроумным, разговорчивым и подвижным, только несколько похудевшим и словно вытянувшимся вверх. Но под тканью его рубашки явственно перекатывались окрепшие мускулы, и черты лица стали тверже и жестче. Он не напоминал больше того избалованного, красивенького мальчика, каким Маша знала его.
И взгляд у него изменился, стал более тяжелым, задумчивым, с тем особым налетом печали, который всегда выдает человека обреченного, неуверенного в своем будущем. Но, несмотря на эти перемены, он был, как и в те безвозвратные времена, очень красив, и Маша испытывала странное напряжение – скоро им позволят остаться одним, и она была совсем не уверена, что сумеет сдержаться и не выдать своих истинных чувств...
