Грех во спасение

Слезы потекли по щекам ручьем, но она успела разглядеть своего мучителя. Это был чубатый Степан. Тот самый обидчик Васены, которого она едва не пристрелила на озере. Намотав ее косу на руку, он подтолкнул Машу к Лобанову:

– Забирайте ее, ваше сиятельство, теперь она долго на людей кидаться не будет!

Граф с явной брезгливостью оглядел пленницу, велел сейчас же отвести ее в юрту и приковать к кровати, чтобы неповадно было бегать.

Следующие полчаса показались Маше кошмарным сном.

Граф не позволил ей ни переодеться, ни умыться, а пригрозил, если она опять начнет сопротивляться, что ее отправят на ночь к казакам, чтобы они не только службу справили, но и немного поразвлеклись. А первому, пообещал граф, она достанется чубатому Степану, как наиболее отличившемуся при ее задержании.

Маша понимала, что граф блефует, никаким казакам он ее не отдаст, но на всякий случай присмирела и молчала даже тогда, когда ей надели ручные кандалы и приковали к кровати.

Теперь она могла только лежать, и то лишь на животе, вытянув перед собой руки. Но это было и к лучшему. Спина, исполосованная нагайкой Степана, болела нестерпимо, рубашка набухла от крови и прилипла к ранам. Каждое движение причиняло неимоверные страдания, и Маша предпочла уткнуться лицом в подушку, чтобы не показать графу, как ей сейчас тяжело, и скрыть от него слезы. Плакала она не от боли. То были слезы отчаяния, и от этого они были такими горькими и безнадежными...

31

Маша не слишком прислушивалась к разговорам, которые вели между собой рассерженный Лобанов и провинившийся Цэден. Голова ее была занята единственной мыслью: что делать? Никакой надежды на спасение не осталось. Вероятно, ее теперь так и повезут до самого Иркутска: в цепях, да еще вдобавок напоят сонной настойкой, чтобы не причиняла излишнего беспокойства...

Но кто ее выдал? Кто тот подлец, который столь жестоким способом похоронил мечты нескольких людей на обретение долгожданного покоя и счастья?

Слезы хлынули снова, еще сильнее и обильнее, и Маша не удержалась, всхлипнула и потерлась носом и щекой о подушку, чтобы стереть их.

Кто-то, ступая мягко, по-кошачьи, подошел к ней. Маша замерла, осторожно повернула голову, освободив краешек глаза, и содрогнулась от отвращения.