Грех во спасение

Граф Лобанов, согнувшись, приблизил к ней свое лицо и рассмеялся:

– Вероятно, вам следует согласиться на акорд,[49] дорогая?

– Вы – жалкий негодяй и к тому же живодер! – прошипела Маша по-французски, постаравшись голосом выразить всю ненависть, какую испытывала сейчас к этому человеку. Не зря тогда, в Вязьме, с самых первых минут знакомства она почувствовала к нему антипатию. И хотя впоследствии инцидент в апартаментах графа пыталась отнести на счет его кратковременного помутнения рассудка – ведь, что бы ни было между ними, Лобанов в конце концов оказал ей содействие, был доброжелательным и даже извинился за свой непозволительный поступок, – но недоверие к этому человеку продолжало гнездиться в ее душе.

И в том, что для этого были все основания, она убедилась на собственной, исполосованной плетью спине."

"– Что ж, вы весьма любезны! – усмехнулся граф и приказал Цэдену: – Сегодня ни пить, ни есть ей не давать! Возможно, поутру да на голодный желудок головка нашей строптивой prisonni?re[50] прояснится, и она станет более деликатной и уступчивой в некоторых вопросах.

– Но, вероятно, ее следует перевязать? – справился бурят, несказанно удивив Машу подобной заботой.

– На мой взгляд, ротмистр, общение с этой дамой сделало вас излишне сентиментальным. Боюсь, это станет предметом разбирательства у генерал-губернатора. К тому же вы едва не упустили ее сегодня. – Голос графа самым непозволительным образом скользнул вверх и выдал его с головой. Он только пытался казаться спокойным, на самом же деле с трудом сдерживал гнев.

 – А я вас предупреждал, что с этой девицей нужно держать ухо востро. Вы меня не послушали, и хорошо, если в Иркутске сочтут это не должностным преступлением, а элементарным головотяпством. Но и в этом случае ходить вам в ротмистрах еще лет пять, не меньше, это я вам определенно обещаю! А сейчас, прежде чем отправиться к себе, проверьте особо тщательно караулы. И если снова что-нибудь случится, пеняйте на себя! – Последнюю фразу граф опять почти выкрикнул, подтвердив догадку Маши, что он вне себя от злости.

– Слушаюсь! – угрюмо произнес бурят и, видимо, вышел из юрты. Маша по-прежнему лежала неподвижно, уткнувшись головой в подушку, демонстрируя полнейшее безразличие к происходящему.

– За кого бы вы меня ни принимали, ma ch?re, – Лобанов преувеличенно громко вздохнул и скрипнул стулом, очевидно присаживаясь рядом с ней, – но в одном вы не правы. Я все-таки пожалел вас и не посадил в клетку, как вашего супруга.