— Взгляд, которым она одарила свою компаньонку-гренадершу, явственно говорил: «Ну что, довольна?», словно она произнесла это тоже вслух. — Я графиня Уэррен, а это моя камеристка, Хенриетта Лафонтен.
Графиня Уэррен… имя женщины отозвалось эхом в мозгу Адама. Какое-то смутное воспоминание царапнуло память. Определенно, он что-то слышал о ней. Внешность дамы говорила сама за себя, поэтому его не удивил ни ее титул, ни столичный выговор — чеканные согласные и ленивые, протяжные гласные звуки. Эту разновидность языка Адам называл про себя лондонским ироничным диалектом.
Казалось, ничто, ничто в целом мире не способно вызвать у леди Уэррен интерес, поэтому она смотрит на всех равнодушным, насмешливо-снисходительным взглядом.
Однако Адама озадачило, что графиня представила ему свою горничную. Перед словом «камеристка» она сделала едва заметную паузу, словно не могла решить, как же назвать великаншу.
Он учтиво поклонился.
— Рад знакомству с вами, леди Уэррен. Мое имя — преподобный Адам Силвейн.
Очень любезно с вашей стороны, что пришли на службу.
Хенриетта почтительно присела в реверансе.
— Ваша проповедь — прямо бальзам на душу, преподобный.
Горничная буравила Адама пронзительным взглядом. Ее маленькие блестящие глазки напоминали черные ягоды смородины, запеченные в сдобном тесте.
— Да, можно сказать, она успокаивает, как колыбельная, — улыбнулся пастор.
Леди Уэррен замерла. На одно краткое мгновение она прищурилась. Большинство не заметило бы этого.
Но Адам заметил.
В следующий миг слабая рассеянная улыбка скользнула по ее лицу, так улыбнулась бы королева крестьянскому ребенку, протянувшему ей маргаритку.
— Еще раз благодарю вас, преподобный, и до свидания. Идем, Хенни.
— До свидания, — вежливо отозвался пастор и, пряча кривую усмешку, отвесил изящный поклон.
Он подозревал, что церковь утратила прелесть новизны в глазах графини. Едва ли капризная дама появится здесь вновь.
Уходя, Хенриетта подмигнула ему.
Глава 2
Ева уселась в карету и хмуро заключила: должно быть, душа ее и вправду так безнадежно черна, что неподвластна ни исцелению, ни духовному обновлению.
Во всяком случае, она стойко сопротивлялась проповедям. Заснуть в церкви! Скверное начало жизни в изгнании… то есть новой жизни в Суссексе.
А священник настоящий наглец. Еще и дерзить вздумал, упомянув о колыбельной.
— Вы храпели, — заявила Хенни тоном обвинителя.
— Вот еще глупости, ничего подобного, — вяло возразила Ева.
