От силы его толчков у меня чуть ноги от пола не отрывались, стол проехался еще вперед, уперся в кухонный шкаф. Ритмично загрохотало. Зазвенела трусливо посуда.
— Еще! Еще! — приказала, чувствуя, как душат предательские слезы. Ведь не этого я хотела. Не такого его. Но нельзя. Нельзя. Пусть так. — Еще же, ну!
— Зараза… зараза… что творишь… — зверем рычал Яр, долбя меня тоже по-звериному. — Я же тебя…
В живот упирался край стола, бедренные кости также бились об него при каждом выпаде гризли, пошлые влажные шлепки заполнили пространство кухни.
Запах секса, примитивного, того в котором не должно быть ничего, кроме голой похоти, бил мне прямо в мозг. Я кусала свою руку, чтобы не выть в голос. Я хотела не чувствовать ничего, убить это, но, будто издеваясь надо мной, там за ребрами все распирало, ломалось в мельчайшие осколки, истиралось в пыль, обращаясь из режущего стекла в огромный шар чего-то невыносимо мягкого. Телу было действительно больно. Слишком даже для меня. Но самое поганое? Ничего-ничего-ничего не помогало.
Даже в этом откровенном, спровоцированном мною зверстве было нечто, от чего внутри все заходилось в противоестественном ликовании. Потому что это был мой чертов гризли. Потому что он опять умудрялся дать мне то, чего я хотела. Даже если это вот такое жестокое дерьмо. И этим самым он обесценивал все мои усилия обгадить, менял всю полярность.
— Еще, Рокс? — прохрипел он, натягивая мои волосы, выгибая под почти невозможным углом. — Еще?
И в его голосе я уже отчетливо слышала боль, а не злость, презрение, которых добивалась.
Все зря. Мне тут не победить. Пора сдаваться совсем. И от этого понимания по мне как ревущий бешеный поток из облегчения и эйфории понесся.
Я заорала, кончая, сотрясаясь так, что чудилось, все мышцы полопаются от напряжения.
— Скажи, что ты пришла насовсем, — приказал Яр, задыхаясь и тут же останавливаясь.
Но я уже ни черта не могла говорить. Меня реально стало вырубать прямо на столе.
Утро добрым не было, башка трещала, во рту было погано, живот сводило.
Еще и воняло чем-то. Разлепив со стоном глаза, я узрела широкую обнаженную спину сидящего на краю кровати гризли в антураже бабкиной спальни.
— Минералка и аспирин на тумбочке, — хрипло сказал он, не оборачиваясь. — Завтрак на кухне. Чтобы съела все.
Он поднялся, все так же не глядя на меня.
— И усвой: я твоей чесалкой для п*зды по пьяни не буду, Рокс. Пока еще подумай, но в следующий раз, когда порог моего дома переступишь, должна четко понимать — это навсегда.
