— Подождите пока в машине, — открыл он свою дверь. — Я попробую договориться. — Номер сектора помните?
— Конечно, — ответил Александр Николаевич и назвал цифры.
Договариваться Влад умел, и любезный охранник не только открыл ворота и помахал руками в каком направлении ехать, но и начертил на схеме кривыми стрелочками как удобнее выехать обратно.
— Держи, — подал он Лере купленную корзину цветов.
— Ого! — отозвалась она. — Уверен, что она любила ромашки?
— Это герберы, — завёл машину Влад, и она медленно двинулась вглубь по чисто выметенному асфальту.
— А какие цветы любишь ты?
— А ты мне какие подарил? — прищурила она один глаз.
— Красные.
— Значит, такие и люблю. Хотя жёлтые или белые на сцене смотрятся эффектнее.
— Так жёлтые или белые? — улыбнулся Влад.
— Жёлтые, — после недолгого раздумья выдала она. — Да, точно жёлтые.
Чистенькую могилку поверх мраморной крошки уже засыпала осенняя листва, налетевшая с соседних деревьев.
— Ты подумай, какая сухая осень, — сокрушался Александр Николаевич.
— Уже и с берёзы лист полетел.
Влад вспоминал как зовут мать Леры, но вместо этого вдруг понял, что зовёт её именно «мать Леры», хотя скорее она уж «мать Светы» или «мать их обеих».
Он всматривался в прислонённый к памятнику портрет и его расстраивала эта фотография. Ужасная, дебильная фотография, взятая из паспорта и размазанная большим увеличением.
Он невольно сморщился, глядя как женщина бережно протирает это некрасивое изображение под стеклом тряпочкой.
"
"— Да, мне тоже не нравится, — поддержала его Лера. — Но, говорят, они не нашли ни одной свежей фотки. Все только твои.
Влад решил, что поищет у себя и закажет новый портрет. По крайней мере одна, где рядом с ним она очень мила, у него точно есть. Сейчас, у могилы этой незнакомой девушки на портрете, он чувствовал себя так, словно ошибся адресом.
Он старался на него больше не смотреть и помогал чем мог: держал мусорный пакет, куда Лера с отцом кидали листья; выдирал пробившуюся поросль черёмухи; приклеивал скотчем к узкому столу кусок хозяйственной клеёнки.
Эта цветастая клеёнка, пахнувшая резиной, ему тоже не нравилась и казалась неуместной, но кто он такой, чтобы возмущаться. Вольно или невольно, а это он принёс в эту семью горе. И, наверно, ему должно быть тяжко, но он ничего не чувствовал. Ни сожаления, ни горечи, ни стыда. Хотя редкие вздохи женщины и отзывались печалью в его сердце.
