Снимаете?
Мне показалось, что мой вопрос испугал ее, но она все-таки выпятила грудь и сказала:
— Мы только землю арендуем, а дом наш. Я здесь с шести лет живу.
В стене вокруг дома были проделаны ромбовидные окошки, наверное, для вентиляции. Заглянув через окошко в сад, я увидела кусты азалии и гортензии, а на земле стояли во множестве горшки с растениями.
— Ого, у вас и бонсай есть! — вырвалось у меня.
Но, приглядевшись, я поняла, что это не бонсай, а то, что дед называл «цветник для бедных»: ноготки, незабудки, маргаритки в дешевых горшках, которые выставлены у каждого цветочного магазина.
В цветнике, устроившись на корточках, возилась женщина в очках. Отгоняя рукой комаров, она ловкими, натренированными движениями сгребала сухие листья. Садовница, что ли?
— Мам!
Женщина обернулась. Я с любопытством взглянула на нее. Очки в серебряной оправе, короткие жесткие черные волосы, как у Кадзуэ, двумя острыми клинышками спускались на щеки. Узкое лицо, черты правильнее, чем у дочери.
— Твоя подружка? — улыбнулась она.
Брови ее взлетели над очками, заиграли желваки. Она мне напомнила какую-то рыбу. У представительницы класса голосеменных мать — рыба? Интересно, а отец тогда кто? Любопытство разбирало меня, и я решила побыть у них, пока не придет отец. — Ну, будь как дома.
— Спасибо."
"Уделив мне внимание, она с тем же выражением на лице повернулась к своим горшкам. Прием был не очень радушный. Может, она потому насупилась, что я вроде как на ужин претендую? А может, никакого дня рождения и нет? Вдруг Кадзуэ соврала? Я уже собралась было задать этот вопрос, но Кадзуэ подтолкнула меня в спину через порог:
— Заходи! — Ее по-ребячьи грубые манеры действовали мне на нервы.
Кроме того, я терпеть не могу, когда меня трогают. — Ну что? Пойдем в мою комнату?
— Как хочешь.
В доме было темно, свет нигде не горел; ужином и не пахло. Гробовая тишина, не слышно ни телевизора, ни радио. Привыкнув к полумраку и приглядевшись, я обнаружила, что, несмотря на внушительный вид, внутри дом отделан листами дешевой фанеры.
Кругом была безукоризненная чистота: в прихожей, на лестнице — ни пылинки. Я сообразила, в чем дело: тут во всем чувствовалась экономия.
Живя с дедом, я научилась экономить, так что такое узнавала по запаху. Здесь это выглядывало из каждой щели, но в придачу из какого-то угла сочилось что-то непристойное, чем пропитана эта привычка к экономии. Глубоко безнравственным было само стремление сэкономить, попытаться как-то устроиться за счет экономии.
