Вот отчего замерли леса в дремотном сне — оттого, что душа их пленена враждебной силой.
Но я — Сортис, я делаю то, что делаю, и шаги мои легки, и клятвы мои непостоянны. Я клялась, что никогда не покину Гора, и ушла от него. Уходя, я клялась никогда не встречаться с ним.
Но нынче я воззвала к нему.
И он пришел, Гор-са-Исет, Сокол с белым знаменем, и я плакала, протягивая к нему руки, а ведь он никогда не видел раньше слез моих, соколоподобный мой повелитель. И я ничуть этого не устыдилась, ибо я не знаю стыда.
Оковы пали под взглядом Гора, и на руки он подхватил обессиленного пленника, и закутав в плащ свой, белый с алым подбоем, понес вон из пещеры. Когда я вослед за Гором вышла из пещеры, и солнечный свет брызнул мне в глаза, мне показалось, что не пленник, а сама я воскресла. Гор уложил пленника на траву, на плащ свой, белый с алым подбоем, и обернулся ко мне.
— Он умирает, — сказал Гор, и так давно не слышала я голос его, птичий и металлический одновременно, так давно я не слышала его, что звук этот резанул мне уши.
— Все равно — умирает?
— Ты знаешь это, не так ли? Знаешь не хуже меня. Он умирает, но ты можешь отдать себя смерти вместо него.
И я взглянула в соколиные черные глаза, я смотрела, и солнце слепило меня. Ветер шелестел в листве.
Сожалеть ли мне, бояться ли мне смерти? К чему? Я — огонек сгоревшей свечи. Шаги мои легки, душа моя спокойна.
— Отдай ему свои силы, — сказал Гор. — И все будет хорошо с ним. Но ты умрешь, Сортис.
— Я знаю.
— Боишься ли ты?
— Да, — сказала я.
— Очень.
— Ты ли это, Сортис Бесстрашная? — усмехнулся мой Гор.
— Ты ли это, Гор Безжалостный? — отозвалась я со слабой улыбкой.
Когтистая птичья лапа коснулась моей щеки.
— Прощай, Сортис, — сказал он.
— Прощай, мой Гор.
И он исчез. И только плащ его, белый с алым подбоем, остался здесь. Я подошла и села на край плаща. И, помедлив, сбросила всю защиту свою, все щиты, укрывающие сущность мою от внешнего мира. Даже у обычного человека немало таких щитов, у меня же было вдвойне.
И вот, оставшись без них, я поняла, что умираю. Словно я открыла шлюзы, и все, чем я была, есть и буду, хлынуло неудержимым потоком — вовне.
Я умирала и не страшилась этого.
Я — лист, опавший прошлой осенью.
Я — огонек сгоревшей свечи.
Я — дуновение ветра в пустой комнате.
Я — Сортис.
Шаги мои так легки, что я прохожу по миру, ничем не омрачив свою душу.
Шаги мои так легки, что я прохожу по лесам, не шелохнув ни травинки.
