Да и кофе мне бы сейчас не повредил, можно даже на капуччино раскошелиться по случаю магнитной бури.
Устроившись возле пыльной витрины и прихлебывая мутный напиток, температура которого составляла его основное достоинство, я терпеливо следил за улицей. Сумерки плавно опускались на город в мельтешении снежинок, редкие прохожие торопливо прокладывали черные дорожки следов на асфальте. От перекрестка донесся противный скрежет и звон бьющегося стекла. Ворона, деловито копавшаяся в мусорном баке, пригляделась и пешком отправилась разбираться.
Кофе кончился, а Белкина все не было.
Вот тут он ко мне и подошел — бомжеватый мужичонка в пятнистой куртке. В смысле, не пятнистой от рождения, а вылинявшей безумными заплатами. Он держал в руке картонный стаканчик, но похоже, для отвода глаз — стаканчик был пуст.
— Извините, молодой человек, — он поднял на меня больной взгляд побитой собаки. Вот только бомжа, выклянчивающего деньги на стакан водки, мне и не хватало для полного счастья! Я так хорошо подготовился к отпору, что даже не сразу понял, о чем он меня спрашивает:
— Вы не знаете, как надо тапать ману?
— Чего, — растерялся я.
— Топать маму?
— Тапать ману, — торопливо уточнил человек. — Видите ли, я когда-то умел это делать, но забыл.
Вот чего мне не хватало больше, чем приставучих алкашей — это очень серьезных сумасшедших!
— Я, понимаете, обязательно должен вспомнить, а то ведь все пошло кувырком, — доверительно сообщил он. — Жена ушла, работу потерял. И вообще все вокруг какое-то чужое…
Шиза.
В чистом виде. Я опасливо принялся отступать к дверям. Мужичонка провожал меня жалостным взглядом, не пытаясь, впрочем, остановить. М-да, тапать ману.
Естественно, Белкин меня давно ждал, только не на этом, а на соседнем углу. Я даже не обиделся, услышав много про себя нового: он-то, бедняга, так и мерз под фонарем, пока я кофейком баловался. Зато Кочерга — наш злобный математик — мне теперь не страшен. Сейчас быстренько сосисок сварю, чайку сварганю, и за переписывание.
Подлый снежок растекся по улицам совершеннейшим катком.
Оскальзываясь на каждом шагу, я бежал к дому, нос под очками уже ничего не чувствовал, зато в голове звонко отдавалось в такт: «та-пать ма-ну, ма-мать та-пу, ма-пать на-ту…»
Вот именно, «мапать нату». Это как с песенками — включат в троллейбусе: «Я иду по лужам, мне никто не нужен» — идиотизм, и еще голосок такой проти-ивный. А ведь привяжется и крутится целый день, как заведенная.
Дома было тепло, и меня откровенно разморило.
