— Что я испортил?! В конце концов, я еще ничего и не сделал! Я могу просто уйти, и все останется так, как было, хотя мне этого, признаюсь, и не хочется. — Я почувствовал, что разговор начинает входить в естественную колею."
"— Я, я, я — сплошные «я», — отозвалась она. — А я? Ты спросил, чего хочу я? Да, я могла бы сейчас скорчить из себя недотрогу, и все исправилось бы. Но понимаешь, я не могу врать. Вообще не могу, не умею, это клинический случай. Если приходится, я болею от этого. А тебе не могу врать тем более. Потому что я влюбилась в тебя.
И я хочу тебя.
Я шагнул к ней, но она остановила меня властным жестом.
— Стой! Да, я хочу тебя. Да, я влюбилась. Но есть нюанс. И я знаю, что теперь ничего между нами не будет, потому что ты такой же, как все. Потому что ты возненавидишь меня, когда я объясню тебе, в чем дело. А мне придется.
Я слушал ее, еще ничего не понимая…
— До окончания цикла осталось каких-то два месяца, — продолжала она говорить загадками, — а потом я сама прилетела бы к тебе в Россию…
Наверное, она надеялась, что я уйду, не дослушав, не поняв… Но по дурости своей я остался.
И тогда она сказала:
— Я ношу вещь. В себе.
— Что? — не въехал я сперва.
— Вещь в себе. Ношу, — повторила она и униженно склонила голову. — Я думала, ты в курсе.
И тут, наконец, я все понял. Господи ты Боже мой, неужели же все так просто и гнусно?! Словно пазлы совместились в верном порядке, и из разноцветных разрозненных фактов и фактиков появилось единое полотно. «Женщина-моллюск». Это самый грязный криминальный бизнес, какой только можно себе представить.
Так вот что имел в виду паршивец Гера, говоря, что она — их единственное богатство… Меня замутило.
— Зачем?.. — простонал я и тут же был вынужден выскочить обратно на балкон. Я стоял, перегнувшись через перила, но меня так и не стошнило, видно мне помог свежий воздух.
— Зачем? — услышал я ее приглушенный голос из комнаты. — А ты когда-нибудь был нищим?
Я сделал еще пару глубоких вздохов, потом обернулся и ответил:
— Но не такой же ценой…
— Что ты об этом знаешь? Почему какому-то морскому моллюску можно вынашивать в себе жемчужины, а нам нельзя?
— Да потому что мы — не моллюски! Ты должна вынашивать детей.
А это… Это же хуже проституции!
— Что значит, «хуже проституции»? Что ты понимаешь, проклятый ханжа? Это моё тело, и я вольна распоряжаться им так, как мне заблагорассудится.
— Вот и распоряжайся, — согласился я остервенело. — А меня уволь.
— А тебя кто-то звал? — спросила она агрессивно.
