Как это про него, такого знаменитого, и не слышали?
— Просто мы редко ходим в театр.
— Работа такая.
— Понимаю, — сник Пятипалов. — Искусство сейчас не в почете. Все гоняются за деньгами. За своими или за чужими.
Подруги покраснели. Удар был, что называется, не в бровь, а в глаз. Они в самом деле совершенно замотались с этими чертовыми ста тысячами. И самое скверное, что не представляли, кому же их можно спихнуть, чтобы потом самим не было мучительно плохо.
— Давайте приступим к делу, — произнес Пятипалов.
— У меня не так много времени.
И он снова болезненно поморщился. Уже не в первый раз с начала знакомства.
— Что с вами? Что у вас болит?
— Голова.
— Анальгину дать? — встревожилась Леся. — Или нурофен? У меня есть с собой и то и другое. Нурофен действует быстрей, но если вы предпочитаете лечиться по старинке, как многие любят, тогда, конечно, анальгин!
— Девушка, лекарства мне не помогут! Это от стресса! Моя подруга вывела меня из равновесия. И мне может помочь только одна вещь.
С этими словами Пятипалов прошел к чудом уцелевшему бару, который стоял в гостиной на почетном месте прямо напротив входной двери.
И извлек почти целую бутылку коньяка.
— «Белый аист!» — шепнула подруге глазастая Кира. — Отличная штука, если не паленая, конечно.
— Подарок поклонников. Выпьем?
Вид у Пятипалова был такой, что подругам стало ясно, с ними или без них, он все равно выпьет. Да и пусть! Глядишь, разговорчивей станет. Пятипалов и в самом деле разрумянился, махнув залпом граммов пятьдесят коньячку.
Ему стало заметно лучше. Глаза заблестели. И он посмотрел на подруг та-аким взглядом… Та-аким! Одним словом, им сразу стало понятно, что ревность его подружки имела под собой основания. И с головой у женщины, скорей всего, было все в порядке. Она знала, чего бесилась.
После вторых пятидесяти граммов Пятипалова потянуло жаловаться.
— Вы бы знали, как тяжела жизнь артиста! — сказал он. — Всюду происки недругов, сплетни, зависть и грязь. А я другой человек! Мне хочется покоя!
Подруги кивали, но в душе сильно сомневались, что Пятипалов с ними искренен.
Как говорится, за что боролись, на то и напоролись. Наверняка Пятипалов приложил немало сил, чтобы иметь право вот так сидеть сейчас и говорить о своей тяжелой артистической карьере.
— Мне так тяжело и одиноко! — продолжал стонать Пятипалов, не забывая подливать себе и подругам коньячка.
Кире тоже пришлось выпить, потому что иначе Пятипалов ни за что не желал разговаривать.
