Гувернантка для чешуйчатой прелести. Переполох в драконьем поместье

– Оин, да, ти, титие, да, – увлеченно повторяла она за мной.

После завтрака нами уже были пересчитаны все мягкие игрушки, все куклы и все деревянные кубики. Мы провели настоящую ревизию и снова вернулись к маленьким пальчикам, считать которые оказалось интереснее всего.

На втором месте стояли мои пальцы. Вот на них-то Сабира и сделала первую попытку повторить за мной. А потом вторую. А затем третью. Произносить другие цифры ей оказалось совсем сложно, а потому дальше пяти я идти и не пыталась. Но это пока.

В этом возрасте, насколько я помнила из лекций, малыши буквально все схватывали на лету.

Сидя на пуфике в гостиной, я прекрасно понимала, что отсюда могу попасть лишь прямиком во дворец. И так не знала, что буду делать, когда Его Величество вернется и поймет, что его облапошили. Вряд ли сможет хоть что-то противопоставить уже заключенному контракту. Разве что попытается перекупить его, но…

Я должна была сделать все от меня зависящее, чтобы герцог Трудо не захотел уступать меня королю.

Слишком сильно задумавшись о своих проблемах, я пропустила тот момент, когда Сабира снова подошла ко мне. Все это время она то подходила, вкладывая мне в руки какую-то игрушку, то убегала, то меняла одного плюшевого зверька на другого.

Однако на этот раз все было иначе. Подкравшись ко мне, малышка проделала все тот же маневр, который уже воспроизводила и с папой, и с бабушкой.

Она поцеловала меня в щеку.

Подмечающие. Осуждающие.

Да только ругать за подобное малышку нельзя было. Она только-только начала открываться, распускаться подобно маленькому цветочку. Я не могла взять и схлопнуть этот искренний детский порыв, когда она еще вряд ли понимает, что делает, просто чувствует, что ей так хочется.

Не зря нас в самом начале распределяли на гувернанток и нянь, почти не считаясь с нашими собственными желаниями. Кураторы были правы: меня не следовало подпускать к таким малышам. Я была не способна их ругать, а видя эти большие глаза, могла отдать все что угодно, даже последнее, лишь бы в них больше никогда не появились слезы.

Только поняла я это поздно – сейчас.