Я знала свою воспитанницу куда лучше, и рассказанное Ильицким никак не вязалось у меня с повадками той Мари, которая ежедневно отравляла мне жизнь вот уже третий месяц. Однако говорить о Мари мне вовсе не хотелось, потому я сменила тему:
– Но постой, ты считаешь, что я должна быть уволенной, и все же совсем недавно уговаривал Никки молчать о произошедшем. Зачем?
Ильицкий неопределенно пожал плечами, а потом как будто через силу признал:
– Кажется, тебе и правда важно сохранить это место…
– Очень важно! – запальчиво подтвердила я, еще не вполне веря, что он хотя бы пытается понять меня.
Он усмехнулся:
– Тогда, видимо, мне придется смириться и не спрашивать лишнего.
На такой ответ я не смела и надеяться. Еще недолго я с прищуром глядела в любимые глаза и пыталась найти подвох. Не нашла. Он говорил серьезно и искренне. Поверив же, я снова опустилась на сено, поудобней устроила голову на его плече и вздохнула, совершенно счастливая.
– Что, я и теперь не заслужил твоего доверия? – выждав, спросил Ильицкий.
– Ты по-прежнему ничего мне не расскажешь?
Я только рассмеялась негромко.
Право, никогда еще мне не было так легко. Не оттого, разумеется, что заботы мои растаяли – нет. Просто впервые нашелся человек, способный взять на себя хотя бы часть этих забот. Причем мне даже просить его об этом не нужно. Я теперь не понимала, как могла недавно не верить Ильицкому. Подозревать в чем-то и допускать хоть на мгновение, что он сделает что-то мне во вред. Да я, скорее, целому миру перестану верить! Или самой себе…
Но и говорить о его профессоре, о своем Сорокине, о задании дядюшки мне сейчас совсем не хотелось.
Хотелось лежать здесь, ни о чем не думая, вдыхать аромат сена и запах его одеколона, смешанный с ароматом кожи, – самый чудесный на свете запах.
– Ты заметил, что сегодня мы расстаемся, не поссорившись? – удивилась я вслух. – Даже странно…
– Так, может, рано еще расставаться?
* * *Однако через три минуты я уже входила в нашу с Мари комнату.
Хорошо, что в спальне было темно: Мари не смогла видеть ни глупой улыбки на моем лице, ни соломы в растрепанной прическе.
Надо было переодеться ко сну и ложиться, но спать мне совершенно не хотелось. Я бы танцевала сейчас, кружилась по комнате и, может быть, даже расцеловала свою воспитанницу, разом простив ей все обиды.
Но обошлась лишь тем, что села к окну, представляя себя, наверное, Татьяной Лариной, – хотелось всю ночь смотреть на звезды и ждать, что хотя бы одна упадет. Однако… мне ведь и загадать нечего.
