Надеюсь, Кошкин и правда ранен несерьезно. А Катя… я отлично понимала, что с такими ранами не живут. И ранена она в горло – вероятно, даже сказать ничего не сможет.
И – новый удар молнии:
– Тот человек, в телогрейке, ты…
– Я застрелил его, – Ильицкий отвел глаза, – случайно, я не хотел.
– Как можно случайно убить человека?! – вскричала я в отчаянии. – Ты мог стрелять в ногу, в руку… он ведь был нужен нам! А теперь получается, что все напрасно!
Ильицкий до этого стоял на коленях возле софы, на которой лежала я, а теперь он поднялся на ноги и сказал едко, снова глядя на меня нахмурившись:
– Извини.
Меня учили стрелять только на поражение.
Видимо, он понял, что я окончательно пришла в себя.
А я вдобавок ко всему только сейчас осознала, что в комнате мы одни. И это не моя спальня, и даже не дом Полесовых, и уж точно не больничная палата. Кажется, он принес меня в гостиничный номер. Боже мой…
– Мне нужно разыскать Кошкина, – сказала я и тотчас попыталась встать, чтобы поскорее уйти.
Напрасно я сделала это так резко, потому что в глазах снова потемнело, мир покачнулся, и меня повело в сторону.
Ильицкий в этот раз и не шелохнулся мне на помощь – я ухватилась за спинку софы и только поэтому устояла.
– Ты в зеркало на себя смотрела? Куда ты в таком виде? – сказал он лениво."
"Я не сразу поняла его, но, едва взглянув на свои руки и юбку платья, поняла, что они в крови – уже высохшей и неприятно стягивающей кожу. Катиной крови. Я отчетливо вспомнила, как этими руками зажимала рану на ее шее и как она умирала, лежа головой на этой юбке.
От столь ярких воспоминаний меня снова начало трясти, и нерациональный, совершенно животный страх овладел настолько, что у меня задрожали губы, и я бросилась к Ильицкому с единственным желанием, чтобы он обнял меня и никогда больше не отпускал.
– Тише, тише, все уже кончилось. – Ильицкий вполне охотно заключил меня в объятья и пытался успокоить, говоря торопливо и несвязно: – Может, Катя и выживет – ты вовремя зажала ее рану. Ты у меня молодец.
Но помогали его слова не очень – я не верила, что Катя будет жить.
Нервы окончательно сдали, и я впала в настоящую истерику. Плохо помню дальнейшее… В памяти лишь отразилось, как Ильицкий поднес фляжку к моим губам и велел:
– Выпей!
– Что это – лекарство? – Я пыталась увернуться.
– Лекарство, лекарство. Пей.
Он не оставил мне выбора, и я доверчиво проглотила что-то огненное, обжегшее мне горло, но, однако, приносящее приятное тепло.
– Это же спирт! – осенило меня.
