Халид его пленница

И Терещенко, но не… Ты не объясняешь.

– Спроси меня, Ада. Спроси, кто так говорил.

– И кто?

– Цербер.

Он был прав. Размякнуть из-за девки – пиздец какая ситуация. Потому что сейчас прижимаю к себе девушку, стаскиваю её бедер край простыни, чтобы держать было лучше.

И предаю собственную историю. Тайну, которую должен был хранить и оберегать. Главное оружие против меня, моей империи. Ада ведь даже имя не удержала в тайне, я уверен.

А всё равно не наказал.

Начинаю понимать, что её не наказывать, а оберегать нужно.

Хер с ним, пусть лучше будет дерзкой и сильной, пусть выводит своей броней и защитой. Но не так… Плачет она, а мне будто яйца режут.

– У тебя раздвоение личности или что?

– Ты ведь умная, колючка, подумай. Я давал клятву не трепаться об этом. И слово давал.

– Ты… У тебя странные принципы о «не трепаться». Что ты от меня хочешь? Ты… Ты хочешь сказать, что не Цербер? Зачем тогда сказал мне об этом? Никто бы не стал лгать о подобном.

– Не стал бы, если жизнь дорога.

– Жизнь ты любишь, Халид. Даже если постоянно пытаешься с ней расстаться.

Но… Хорошо. Цербер говорил, не ты. То есть, был кто-то другой? Кто носил это имя?

– Умница.

Оставляю короткий поцелуй на её коже, разворачиваю лицом к себе. Ада в очередной раз доказывает, что не просто красивая. И такие срывы, истерики… Это не её часть, не то что вшито в ДНК.

Она умная, собранная. Быстро анализирует, приходит к нужному выводу, стоит дать ей правильную информацию. И смотрит на меня с такой гребанной надеждой, что меня пробирает.

– Цербер это статус? – она поднимается, перекидывая через меня ногу. Упирается ладонями в плечи, будто оживает. Азартнее, собраннее больше, чем за всё время в моём доме. – Должность, которая передаётся после смерти? Логично, да. Человека можно убить, а Цербера – нет.

– Именно.

– Поэтому он так давно существует и прогибает город. В девяностые многих убивали, но он оставался. Не потому, что выживал. Просто его заменял кто-то другой. Так?

– Так. Моя умная девочка, - глажу её щеку, наслаждаюсь медью в глазах.

Разгорающимся костром, в который могу войти добровольно. – В девяностые Цербера пытались убрать многие.

– А чем дольше он выживал, тем сильнее пугал остальных. Несокрушимостью, бессмертием. И что после предательства, даже если наверняка убрать, всё равно возвращался. И мстил.

– И мстил. За последние лет тридцать Цербер сменился всего два раза."

"– Прошлый Цербер и ты… Ты стал шестнадцать лет назад? Как?

– Я был сопляком, едва начал чего-то добиваться.